Black Swan Manifestation

Акт первый. Натягивая струны. Неотрывно – два чёрных глаза пожирают синеволосого ангела в чёрном корсете, до умопомрачения пластично двигающегося перед камерой в контр-свете софитов. Всепоглощающе – звуки Black Swan расходятся по зрительному залу, который тёмной незримой пеленой укрывает внимательно наблюдающего за происходящим на сцене Мин Юнги. Щекотливо – ощущается ситуация, потому что Пак Чимин почти физически чувствует этот наэлектризованный взгляд, за последний дубль уже минимум раз десять мысленно сорвавший с него одежду. Съёмочная группа может в любой момент обнаружить Мина, и начнутся вопросы, – всех Бантанов уже отпустили, так как групповые съёмки завершены, и можно было выдохнуть после по-настоящему трудного, изматывающего дня. Юнги говорит Намджуну, что едет на баскетбольный матч, а сам незаметно ныряет в лабиринт закулисных коридоров, ибо знает, что несколько человек осталось “домучить” Чимина и заснять его соло, которого, на радость Арми, ожидается очень много в итоговом хронометраже M/V. Мин ничего не может поделать с этим фактом, но перспектива того, что от блядски прекрасного, парящего в шёлке и гладкой чёрной коже тела будут визуально оргазмировать миллионы глаз – без преувеличения – в каждом уголке этой чёртовой планеты, удручала среброволосого до нервного зуда в ладонях. Только он должен видеть подобное, только он должен возбуждаться на это зрелище, только он должен чувствовать жар и тесноту в брюках просто от одного взгляда на грёбаное танцующее пухлогубое совершенство. – Давай, папочка, помучайся ещё пару дублей, – думает про себя Чимин, приподнимая уголки губ (так, чтобы незаметно стаффу) – Твой малыш двигается только для тебя, чтобы потом ты яростно двигался внутри него. – And cut!* - звучит голос режиссёра. – Чимин, в этот раз прям “было”. Посмотри на экране, как вышло. Если одобряешь, то сворачиваемся. Мы-то сами устали, а ты, должно быть, ещё больше с ног валишься. Дубль и вправду был хорош, даже у Пака привстал от вида самого себя на экране. А если быть честным, то от осознания, кто в данную секунду уже совершенно точно был готов разорвать зубами тонкую ткань чиминовой брендовой рубашки и вгрызться в острую ключицу, оставляя багровеющие отметины – вопреки всем правилам, вероятности спалиться и получить нагоняй от менеджеров и визажистов, которым потом всё это дело замазывать тремя слоями консилера. – Давайте ещё разок, финальный. – специально погромче, с хрипотцой говорит Чим, стрельнув глазами в зияющую темноту зала, где закипает от нетерпения единственно ценный для него зритель. На самом деле, необходимость повторять сложную изматывающую хореографию совершенно отсутствовала – предыдущие кадры были хороши, – тем более, мышцы от усталости отдавали тянущей болью на каждое движение, даже если шевелился просто мизинчик на ноге. Но Чимин готов пытать себя снова и терпеть эту тупую, ничего не значащую боль, потому что знает, – терпение Юнги иссякло уже минимум минут пятнадцать назад, а значит, его пытка будет куда хуже. – Ты пожалеешь об этом, мой сладкий мальчик… – еле слышно выдыхает Юнги, руку слегка к органу сквозь ткань прижимая, не в силах сопротивляться беспрецедентной, – в одночасье лишающей воли, – похоти. Юнги знает эту любимую Чимом дьявольскую игру в дразнилки. Юнги воспламеняется, как головка от спички, с той лишь разницей, что пламя со временем не уменьшается, а совсем наоборот – поглощает и сметает всё на своём пути. Значит, Ангел сегодня желает, чтобы хён брал его как можно грубее, заставляя кусать свои же предплечья от смеси боли и удовольствия в конвульсиях вот-вот наступающего пика. Юнги не уверен, что сможет терпеть до гостиницы (другой гостиницы, а не которую они делят с мемберами, – Юнги вообще здесь, в LA, живёт в комнате с Хосоком). Резинки лежат в правом кармане, но вот смазку он с собой не прихватил, так что придётся обойтись слюной. Мин знает, что Чимин голодал, как минимум, последние 4 дня до съёмок, чтобы не допустить в кадре своих милых щёчек и хорошо смотреться в дурацком (но таком сексуальном) корсете. И хоть Юнги совершенно этого не одобрял, сейчас голод гарантировал двоим абсолютное удовольствие без предварительной подготовки и любых неприятных сюрпризов. Последние аккорды звучащего трека заглушены пульсирующим сердцебиением в висках почти потерявшего остатки самообладания старшего. Во время заключительного танца Чимин и сам совершенно забывает об окружающих людях, – он танцует для него, и только. И это лучше прелюдии, лучше каких бы то ни было “здоровых” по меркам подавляющего большинства людей отношений, лучше их осторожно-неуверенных первых шагов в направлении этой – давно отрицающей все грани разумного – взаимной пытки перед жёстким трахом. Грациозно сворачиваясь на полу в позу эмбриона для финальных на сегодня кадров, Чимин ощущает, как его вполне себе затвердевший член трётся о мягкую ткань белья, уже выделяя первые капли влаги. Fuck, узкие брюки – не лучший подельник, чтобы скрыть этот факт от стаффа. Благо, после прозвучавшего (уже точно последнего) “Cut” софиты приглушают, оставляя лишь тусклое театральное освещение на сцене. Глаза быстро привыкают к полумраку, взгляд устремляется в зал, где должен вырисовываться желанный силуэт, но там… никого нет. Волна адреналина прокатывается по телу, – игра продолжается, и он может ждать где угодно. Чимин прощается с режиссёром, оператором и визажистом, отпускает уставшего ассистента, стремясь поскорее избавиться от всех этих (ставших сейчас абсолютно лишними) окружающих людей. Уверяет их, что устал, хочет побыть один, сделать растяжку от боли в мышцах и скорее отправиться в гостиницу принять душ. Через пару минут голоса стихают, оставляя ангелоподобного мембера BTS в полном одиночестве, окружённого оглушающей тишиной театрального зала. Чимин заминается, растягивая уставшие конечности, с дрожащим удовольствием вновь ощущая на себе тяжёлый жаждущий взгляд – на этот раз откуда-то со стороны “тупиковых” (без проходных дверей) кулис. Смакуя последние мгновения перед неизбежным, айдол поворачивает стройное тело в направлении своего центра притяжения. Акт второй. Катарсис. Чимин неторопливо растяжку завершает и двигается в сторону занавеса, рукой тяжёлую ткань отодвигая, в конце пути ускоряясь и с ходу врезаясь в горячие приоткрытые губы Юнги. – Ты дождался меня, папочка. – стонет в поцелуй синеволосый, вдавливая пальцы в спину чужую. – Скажи ещё раз. – рычит Юнги. – Паапочка... – протяжно, срывающимся фальцетом тянет Чимин. – Ты переборщил сегодня с соблазнением, знаешь? И ты заплатишь, мой сладкий. Твоя задница сегодня будет гореть так, как сгорало моё терпение последние полчаса. – зубы рэпера больно впиваются в плечо, вместе с нежной тканью рубашки кожу и мышцы сжимая, словно стремясь отделить их от тела. – Да, Юнги, трахни своего мальчика, – хныкает Чимин в сладкой истоме, морщась от боли, но продолжая наглаживать возбуждение хёна через тонкую ткань брюк и белья. – Я так хочу быть в твоей власти… – Ты уже, – хрипит Мин, разворачивая податливое уставшее тело лицом от себя и чувствительно впечатывая его грудью в стену, руки сзади заламывая. Прижимаясь к Чимину и обхватывая его руками, спереди нащупывает на ширинке пуговицу и собачку молнии, одним движением с ними справляется, зацепляет ткань брюк вместе с бельём и резко дёргает вниз, полностью игнорируя и не прикасаясь к эрегированному органу Чимина. Тот дышит рвано, толкаясь невольно в пустоту, желая ощутить хоть какое-то трение, но разочарованно стонет, когда освобождённый от стягивающей ткани член упирается лишь в холодную поверхность стены. Чим рассчитывал хотя бы ненадолго ощутить тёплый кулак Мина, представляя мысленно, как его длинные идеальные пальцы (предмет извечной зависти, кинк №1 и вообще произведение неебически сексуального искусства) обхватывают и сжимаются вокруг его головки, и в них так горячо и тесно… было бы, но он ощущает лишь гладкую прохладную стену на контрасте с воспламенившимся Мином за спиной. – Будь паинькой, открой свой послушный ротик. – Потрогай меня там, хёён… – не сдержался и попросил Чимин, за что получил увесистую пощёчину. От внезапности из глаз брызнули слёзы, а возбуждение, казалось, выросло до предела… Да, Юнги точно знает, как порадовать своего детку. – Я сказал, открой рот, если не хочешь, чтобы я поимел тебя насухую. – прорычал Мин, одной рукой уже пробравшись между накачанных ягодиц Чимина и протолкнув фалангу указательного пальца внутрь. Стон от лёгкого проникновения выходит слишком громкий, и эхом разносится по всему залу благодаря хорошей акустике, а следом звучит ещё одна пощёчина. - Будь тише, сладкий. Сегодня придётся сдерживать твой ангельски-божественный голосок. – Прости, хён, я постараюсь… Воспользовавшись моментом, Мин проникает тремя пальцами во влажный, тихо поскуливающий рот Чимина. – Давай-ка, поработай языком, подготовь их для своей дырочки. – довольно усмехается Юнги, чувствуя, как ангел принялся самозабвенно и тщательно сосать его пальцы, увлажняя обильно. Второй рукой среброволосый отстаёт от тугого колечка мышц и уже расстёгивает свои брюки, высвобождая наружу массивный член, напряжённый донельзя. У обоих съезжает рассудок от запаха друг друга и осознания, насколько непристойно и горячо они выглядят со стороны. Если бы прямо сейчас кто-то из персонала Бантанов или самого театра обнаружил их здесь такими, это был бы полный пиздец: Чимин со спущенными штанами и рукой Юнги во рту, прижатый щекой, грудью и стоящим стволом к стене, и Мин в полной боеготовности, уже направивший возбуждённую плоть между ягодиц синеволосого, пока ещё не проникая, но позволяя чувствовать, что тот ощутит внутри себя буквально в ближайшие минуты. – Молодец, детка, заслужил немного сладкого, – полу-шепчет в ухо Чимина властный голос, пуская дрожь до низа живота. Пальцы покидают старательный влажный рот, проводя по охуительным, самым лучшим в мире губам, которые (Юнги точно знает) могут дарить крышесносные поцелуи и килотонны наслаждения, особенно когда смыкаются у самого основания члена старшего. Но в горячее горло Мин планирует вторгнуться в самом конце, чтобы кончить мощно и залить собой источающее похоть сияющее ангелоподобное лицо - так Юнги в очередной раз присвоит его, покажет “Фак” всему миру, который недостоин восхищаться и мечтать хотя бы прикоснуться к гладкой коже Чимина. ...И это так по-ублюдски прекрасно, – наблюдать заворожённо, как тонкая ниточка слюны тянется от разгоряченного лица младшего к длинным пальцам его любимого мучителя, который, не церемонясь, вмещает в тесный вход сразу три, и низкий грудной стон вырывается у обоих, в унисон голоса сплетая и лаская слух. Юнги растягивает вход Чимина торопливо, и мучает нарочно, избегая той самой точки наслаждения, ради давления на которую так извивается младший. Второй рукой сжимает тонкую талию, больше негодуя от ощущения кожаного корсета под пальцами – лучше бы там была тонкая, словно бумага, светлая кожа, натянутая на идеально ровные, вымученные диетой и танц-залом 8 кубиков пресса. Смесь усталости во всём теле и настойчивых движений пальцев Юнги в заднем проходе полностью отключают мозг Чимина, и он отдаётся этим ощущениям, готовый на любые капризы и действия старшего. Ангел так любит быть куклой в его руках, красивой и такой... податливо-безвольной. От чувства, что он себе не принадлежит, его удовольствие во сто крат сильнее, тем более, что папочка точно знает, как доставить свою детку на самую вершину блаженства. – Не двигайся и не смей себя трогать. – командует Юнги, быстро пальцы из Чимина вынимая и отходя на полшага. Тот стонет разочарованно от ощущения пустоты внутри, хоть и знает, что это ненадолго. Мин достаёт резинку из кармана и раскатывает её по себе, плюёт на руку и смачивает дополнительно. Упирается ладонью в стену, слева от жаждущего его члена младшего, и, второй рукой направляя, резко входит во всю длину, извергая рык из напряжённой своей гортани. Младший знает, что кричать нельзя, даже если так отчаянно хочется. И, сколько бы Юнги не имел его раньше, мышцы не могут привыкнуть к внушительному размеру, и каждый раз больно, как в первый. Больно, но так нестерпимо хорошо. Хорошо, – потому что он попадает точно в простату, натурально вызывая искры перед глазами Чимина, заставляя его собственный член пульсировать от наслаждения – даже прижатым к холодной стене. Хорошо, – потому что он сразу почти полностью выходит из Чимина, и, не давая ни секунды передышки, с силой загоняет снова, опять прицельно задевая комочек нервов. И Чим кусает предплечье, высвободив-таки одну руку из-за спины, и давится своим голосом, не позволяя тому вырываться и звучать в полную силу, и захлёбывается сладкими слезами, давая всем эмоциям сразу выйти наружу. Юнги нравится ощущать, как Чимин бьётся в агонии от его члена в заднице, нравится держать его за талию и ускорять навстречу, нравятся конвульсии от каждого мощного проникновения и едва сдерживаемые стоны, пробирающие насквозь. Может, Юнги и хотел бы быть нежным. Собственно, он и был таким - поначалу. Но их абсолютное доверие друг другу позволило открыть истинные желания и подлинную, ничем не сдерживаемую яростную страсть. Днём Чимин любит купаться в обожании миллионов, а ночью, под взглядом самой важной для него во Вселенной пары тёмно-карих глаз он хочет, чтобы его имели грубо и несдержанно, не заботясь о его ощущениях – от этого он сам доводит себя эмоционально и получает самые мощные оргазмы, полностью отдавая себя во власть и пользование другому человеку. А Юнги… Он не считает себя красивым, особенно на фоне обворожительных мемберов-вижуалов. Он вообще не верит, что его можно обожать так сильно, как это делает Чим. И тем ценнее эта власть, которую позволяет ему осуществлять это богоподобное человеческое существо, которое в данную минуту содрогается и отзывается звуками исступления на каждое действие в цепких объятиях своего хёна. Старший темп ускоряет, с лёгкостью игнорируя ноющую после съёмок боль в пояснице. Чим в его руках извивается, уже искусав всю руку и ныне просто сдержанно постанывая от умелых движений любовника. Но Юнги больше не может наблюдать лишь спину и часть белокожего лица сбоку, – ему нужно видеть всю эту ебучую эстетику, которая сейчас полностью в его пользовании, вырывает из сознания остатки здравого смысла. Он выходит резко, шлёпнув ладонью по влажной ягодице, разворачивает податливое тело лицом к себе и впивается грязным глубоким поцелуем, всасывая язык и до крови прокусывая нижнюю губу младшего. Чимин ударяется затылком о стену, теряется в губах Мина и ловит вертолёты от затмевающего разум безумия. Блять, они так давно не делали этого. Наконец-то грубо, наконец-то эта приятная (не)правильная боль, наконец-то доказательства того, что Юнги всё так же сильно хочет его. Мин берётся двумя руками за воротник тонкой чиминовой рубашки, тянет вверх, разводя в стороны, и, одну за одной пуговицы разрывая, вытаскивает её из-под чёрной кожи корсета. Стягивает вниз, бросает небрежно на пол. Отступает на два шага, пожирая глазами синеволосого, оставшегося перед ним лишь в одном аксессуаре на талии. Чимин застыл, позволяя восхищаться собой. Он знает, что выглядит сейчас, как самая дорогая из элитных шлюх, и знает, как сильно Юнги это нравится. Старший приближается снова, под бёдра младшего подхватывает, разводя стройные ноги в стороны и приподнимает влёгкую над полом. Впивается ртом в тёмно-розовый сосок, который в один миг становится даже слишком чувствительным, а Чимин уже вообще ничего не соображает, только тянется своей рукой и щипает себя за второй, потому что уже чувствует нагромождение плоти внизу, у своего входа и знает, что… О, даа… Юнги на секунду перестаёт поддерживать тело младшего, и тот, под действием гравитации, резко устремляется вниз, буквально насаживаясь на твёрдый конец до упора. Продолжая терзать кожу на обнажённой груди, присасываясь к острым, выделяющимся после голодовки даже слишком сильно, ключицам, старший двигается во всю длину, растворяясь в этом огненном смерче удовольствия. Теперь уже ему становится всё труднее сдерживать стоны, потому что внутри Чимина до умопомрачения хорошо, и его солёная от пота кожа так приятно ощущается на языке, и сюда всё ещё может войти кто угодно, и даже после этого только выстрел в голову заставил бы обоих остановиться и оторваться друг от друга. Чимин цепляется пальцами за спину старшего, сминая и комкая ткань рубашки, оттягивает серебристые волосы на затылке и борется с невыносимым желанием застонать во всю громкость, потому что его член наконец-то получил хоть немного трения спереди, но всё же недостаточно. И хочется схватиться за него, или ещё лучше, чтобы Юнги взял его своими невозможными пальцами, но просить нельзя… В конце концов, он получит желаемое – тем или иным способом. Юнги отрывает его от стены, поворачивается и укладывает спиной на стоящий неподалёку стол, роняя на пол какой-то мелкий реквизит. Плевать. Кладёт его ноги себе на плечи и входит максимально глубоко, вжимаясь плотно и останавливаясь в конце. Смотрит, как расширяются зрачки младшего, как он захлёбывается в попытке сдержать всхлип, как тонкие дорожки влаги с двух сторон прочерчивают виски от внешних уголков глаз, а член тихим шлепком приземляется на корсет, оставляя на нём влажное пятнышко и тонкую ниточку к кончику. Пиздец. Невыносимо прекрасный, хочется просто разорвать его на куски и проклясть создателей за это вечно искушающее совершенство, которое сейчас кусает губы и стонет самым лучшим звуком во Вселенной. Старший впивается зубами в гладкую тонкую щиколотку у себя на плече, и, словно услышав молитвы Чимина, рукой спускается по его ноге, к бедру приближаясь, обводит чувствительную кожу вокруг и, наконец, обхватывает истосковавшийся по давлению орган, одновременно начиная двигаться внутри растянутого входа. – Юнги-йаа... Он точно знает, как надо произносить его имя, чтобы кожа воспламенялась с новой силой. И Юнги крышесносно хорошо, потому что хорошо Чимину. Между ними удовольствие не суммируется, нет, – оно умножается, возводится в степень и растёт в геометрической прогрессии. Они уже не помнят, где начало координат и по какой кривой строится этот график, потому что каждый раз добавляют в уравнение условия и вводят новые переменные, оставляя только друг друга в качестве константы. Такая вот сексуальная математика. Чимин близко. Он всегда затихает перед финалом, концентрируясь на всех ощущениях сразу. Юнги смотрит сверху вниз, испытывая своё терпение, так как сам был готов спустить уже раза четыре, а визуально и вовсе оргазмировал непрерывно, начав ещё в пленящей темноте зрительного зала. Губы. Срочно. Острый, смертельно опасный недостаток поцелуев в крови. Юнги отпускает ноги Чимина, позволяя им скатиться по обе стороны от себя и сцепиться за спиной наподобие объятий. Младший уже чувствует, знает, – приподнимается на локтях и лица их сближает. Он буквально в нано-секунде от пика и почти уверен, что потеряет сознание (в буквальном смысле), потому что предвкушение нарастало уж слишком долго, рискуя взорваться с некотролируемой силой и затянуть в зияющую пропасть. Всё происходит в короткий миг воссоединения их губ. Первая, самая мощная дрожь сотрясает синеволосого, заставляя яростно впивать пальцы в кожу Юнги на затылке, раздирая до крови, но губу старшего Чимин кусает сильнее, подавляя крик от обжигающего, как серия выстрелов, – накрывающего оргазма. Кровь стекает по подбородку Юнги, вмешиваясь металлическим аккордом в сладкое безумие момента. Вокруг члена старшего сжимаются пульсирующие мыщцы, становясь ещё уже и стремясь вытолкнуть его наружу, но тот не даёт, - держит плотно бёдра одной рукой, другой сжимает изливающийся орган младшего. Чимин пачкает идеальные длинные пальцы, в которых так тесно и хорошо сейчас, пачкает собой корсет, попадает даже на грудь, – по-хуй. Стонет громко, сотрясая своим эхом весь огромный зал оперы, – по-хуй. Потому что Юнги в этот момент улыбается одними глазами и сам перестаёт сдерживать стоны, – оргазм Чимина проникает в него прямо через кожу, сразу в кровь, а вид блестящего густоватого результата наслаждения на груди заставляет захотеть добавить туда и своей жидкости тоже. Последние конвульсии экстаза, – и тело младшего расслабляется, позволяя остаткам неги растекаться по телу и приятно холодить кожу. Нет, сейчас вовсе не хочется принять душ, чтобы избавиться от смешавшейся на коже влаги. Нет, хочется наслаждаться этим запахом, который, блять, как те духи из фильма “Парфюмер”, что они смотрели всемером на выходных, – и толпа просто разорвала бы обоих, просто единожды вдохнув то, чем они дышат сейчас без возможности до конца насытиться. Юнги выходит из младшего, отступая к стене и стягивая с себя латекс. Чёрная рубашка промокла и расстегнулась, обнажая бледную рельефную грудь, кровавая дорожка от прокушенной припухшей губы резким контрастом прорезает белизну кожи лица и шеи, дополняя и без того невыносимо горячий вид. Ствол, так и не получивший разрядки, пульсирует венами в придерживающей его руке. Чимин оценивающе смотрит на эту грёбаную гениальную секс-машину и чувствует, что у него снова встаёт. Блять, он же только что кончил, как вообще можно перестать его хотеть? Подбирается ближе и впивается в шею, со стоном всасывая кожу. Соль, кровь и похоть, – чистый Юнги-наркотик. И Чимин ловит свою передозировку, продолжая исследовать ртом изнывающее тело старшего. Перед ним на колени опускается и взгляд наверх поднимает, – знает, хитрый паршивец, что он красивее и горячее всех порно-звёзд вместе взятых, но себя позволит взять только ему. Заходит сразу на горловой, вцепившись взглядом слезящихся глаз в горящее недоброй похотью белокожее лицо Шуги. Не рассчитывает вздох и закашливается, старательно зубы пряча. А Юнги нравится, когда тот давится им, – свои пальцы в синие волосы погружает, натягивая чуть сильнее, чем надо, и начинает толкаться в глубину рта, не обращая внимание на всхлипы младшего и вцепившиеся в ягодицы пальцы. Су-ка. За такой минет можно и микстейп Дьяволу продать… Чимин позволяет использовать свой рот, а сам изнывает от желания снова кончить, потому что возбуждён – снова и донельзя. Он трогает себя, щипая пальцами уздечку в момент, когда присасывается туда же и губами. Грудной стон не может вырваться наружу, теряясь где-то на полпути, глаза покалывает от пота и слёз, а внизу живота всё снова сворачивает в тугой узел нарастающего удовольствия. Собственная сперма блестит на коже груди и корсете, слюна капает с подбородка туда же, смешиваясь в тягучую смесь ДНК. И может, это должно выглядеть или ощущаться отвратительно, но на деле – так охуенно... Настолько, что Юнги не может долго наслаждаться манящей тесной глубиной горячего рта. Он делает ещё пару грубых толчков и выходит, несколькими движениями пальцев доводит себя до разрядки, пачкая синие волосы, правую скулу, плечо и грудь младшего. Тот с обожанием лишь ловит каждое движение лицевых мышц на блаженствующем лице и торжествует оттого, насколько качественно его поимели сегодня. С чувством. Жёстко и грязно. Прямо за кулисами театра в LA. Чимин поднимается перед Юнги, руками размазывая по себе их смешавшееся взаимное удовольствие. Собирает указательным пальцем капли и отправляет в рот, вызывая у Юнги животный оскал. Вкус растекается по языку, как очередная доза. У младшего стоит болезненно, требуя второго оргазма, – он рукой свой член сжимает, но попросить не решается. Лишь извивается медленно, будто в танце, снова и снова соблазняя вторгнуться, посягнуть на него. – Детка, скажи, чего ты хочешь. – хрипло шепчет удовлетворённый Мин. Оргазм всё ещё звенит в ушах, а визуальная пытка внешним видом оттраханного с обеих сторон Чимина не отпускает сознание из лап отравляющей похоти. Длинными прохладными пальцами легонько головки касается, чуть сжимает. Чим со стоном свою руку убирает за спину, оставляя лишь чужие касания на своей плоти. Хныкает, боясь произносить просьбу. – Просто скажи, – на ухо шепчет Юнги, прикусывает чувствительную мочку, перебирает во рту сережками, заставляя трепетать от звона металла и ощущений влажного языка. – Что угодно для детки. – Хочу быть внутри… тебя. Чёрт, Чимин сказал это. Вслух. Они такого никогда не делали, и младший уверен, что Юнги не позволит, так что уже приготовился снова получить ладонью по лицу. Юнги застывает и отстраняется, с загадочной полуулыбкой всматриваясь в испуганное собственной смелостью лицо Чимина. – Я думал, ты никогда не попросишь. И впивается губами, заводя игру на следующий круг. Чимин только что поднял все ставки.