Родственная егоза

Под надзором максимально серьезно настроенного главы семейства я тщательно вымыл руки с мылом. Дважды. И только после этого меня допустили в комнату, где спала новорожденная. И не то чтобы я горел желанием ее увидеть, но мой довольно близкий друг попросил меня стать крёстным, и отказывать было бы ужасно неловко. Кроха возлежала на родительской кровати, спеленутая и обложенная со всех сторон подушками. Крошечная, совершенно невозможно вкусно пахнущая... У меня подкосились колени, я плюхнулся рядом и уткнулся носом в пеленку. Пахло молоком, теплом, чуть-чуть карамельками. — Ты... Ты чего? — ошарашенно и с поскуливаниями прошептал Влад. А, нет. Это я скулю. Слов у меня не нашлось, я просто обнял сгусток восхитительного запаха и закрыл глаза. Мое. Марина приложила холодную бутылку к моей распухшей скуле. Взбешённый отец семейства расхаживал по тесной кухне и порыкивал на меня, испепеляя взглядами. — Крестного придется опять искать, — тяжко вздохнула Мариша, взъерошив мне волосы. В спальне закряхтела моя Пара, мы остались с будущим тестем наедине. — Пиздец, — выдохнул он, поставил чайник, начал возню с бутылочками и прочими атрибутами, — я надеюсь, у тебя это сейчас платонически? — Естественно! — возмутился я, чуть не запустив в него своей холодной примочкой. — Ещё в извращенцы меня запиши теперь, блять. Совершенно платонически, разумеется. Мне хочется просто вечность быть рядом и дышать ее запахом, только и всего. Прикоснуться, может быть, а то только пеленку и пощупал. Ощутить ее тепло. И даже купить ей огромного розового плюшевого мишку. — На, — мне вручили стеклянную бутылочку с прикрытой колпачком соской, — отнеси. И я пошел. А ноги-то слабоваты, подгибаются. И только теплое стекло в руке почему-то помогало сосредоточиться. Я постучал, прежде чем войти, но Марина сразу позвала. Отобрала у меня бутылочку и вручила малышку. Я замер, боясь пошевелиться. А если я ее не так держу? А если, блять, уроню? Она же ещё даже не неделю назад родилась, мягкая совсем, хрупкая такая, господи, за что мне эта ответственность? Тихо смеясь, Мариша усадила меня на край кровати и дала возмущающемуся комочку соску. Комочек прекратил возмущения и усердно принялся пить. Или есть? Мою руку приложили к бутылочке. А она не дернется? Вдруг свалится? Ну ладно, на колени мне, но все равно же это много, она же такая малюсенькая. Малюсенькая и миленькая. Подумать только, я кормлю из бутылочки свою Пару. Мне пятьдесят четыре. Ей четыре. Дня. Ебануться. Но оставаться с ней рядом нельзя. Меня накроет, я к ней привяжусь, и буду ближайшие двадцать лет евнухом, оно мне надо? А ее пубертат? Нет, спасибо, вот совершеннолетие разменяет — тогда и поговорим. Кроха открыла немного мутные серые глаза, когда молоко кончилось, пошевелилась там в пелёнке, я прижал ее поближе, чтобы не упала. И она вдруг улыбнулась мне, подергивая крошечным носиком. Она тоже чует меня? Чует свою Пару? Ого. — Увидимся через тридцать лет, милая, — прошептал я, самыми кончиками пальцев погладив ее по теплой пухлой щечке. В качестве протеста маленькая зараза на меня срыгнула.