BETTER MAN

Акутагаве никогда не нравился шум. С самого детства он был тихим и беспроблемным ребенком с плохим здоровьем. Люди рядом с ним всегда чувствовали себя неловко. Мама с улыбкой говорила, что у него тяжелый взгляд — Рюноске только жал плечами. Он никогда не думал о своем одиночестве, но когда Акутагава в очередной раз пропахивает носом землю в попытке защититься от школьных хулиганов путем неудачной драки и мажет кровью по белой рубашке — он впервые задумывается о нем. И именно в этот переломный момент ему помогает какой-то странный старшеклассник. Помогает, с шутками и целым шоу, а потом молча тащит в мед кабинет и спрашивает его имя. А потом улыбается так по лисьи нахально, что в груди Рюноске что-то трогательно отдает жаром. Со своего стула в мед пункте незнакомец исчезает как-то вдруг, будто и не было, а Акутагава не замечает сразу, увлеченный рассказами о первых днях в школе подошедшей к нему обеспокоенной младшей сестры. Имя того человека он узнает только через два дня — Дазай Осаму. Он гений всея параллели и любит быть во всем первым. Если девушки, то самые красивые, если баллы, то самые высокие, если попытки самоубийства, то самые обсуждаемые и трагичные. Своя свора фанаток, свой литературный клуб — у него все свое, все принадлежит ему: даже внимание его, нелюдимого Акутагавы, тоже. Наверное, поздно даже держать в голове мысль, что все это может быть взаимно. Поздно, точно поздно, потому что Дазай вертится рядом с Чуей слишком часто, поддевает и дразнит, и даже сочиняет ему смешные стишки. Чуя орет и бьет каждый раз, а потом краснеет, как младшеклассница, и прячет постыдную улыбку в вороте старой куртки подаренной старшим братом. Рюноске хочется разбить головы им обоим или разбить свою, но он только показывает Дазаю «класс» и напрягает уголки губ в намеке на улыбку. Ему даже некому рассказать. Ему так стыдно, что когда он осознал свои чувства его вывернуло школьным обедом в туалете дома. Акутагава чувствует себя таким лихорадочным, он плохо спит потому что закрывая глаза под веками у него лишь образ Осаму Дазая. Ему так плохо, что люди рядом начинают задавать больше вопросов. Но Рюноске лишь стискивает зубы и уговаривает себя не думать об этом. Семье будет не до смеха если они узнают все — семья, та, которая готовит ему ужин и дает карманные деньги откажутся от него, а старшие братья самого отходят битами в темном переулке, и тогда прощай планы на будущее. Самое страшное даже не это — самое страшное, что пугает Рюноске не конец возможной в будущем карьеры и финансовой стабильности, а невозможность снова увидеть Дазая. В день семнадцатилетняя Дазая Акутагава обнаруживает Чую встрепанным и красным. У него припухшие, покусанные губы, засос на ключице, мятая одежда, и Рюноске его вид не то пугает, не то разочаровывает. Он задыхается от ревности, боли и возмущения. «Что ты делаешь, Чуя! — мысленно орет он. — Очнись!» Накахара хмурится и на миг вздергивает губу, и твердо выдыхает: «Прости». Акутагаве внезапное понимание друга даже успокаивает, глушит бурю внутри, оставляя холодное неодобрение. «У него ведь есть девушка», — зачем-то напоминает Рюноске и не без глупого, бесславного злорадства наблюдает, как Чуя закусывает дрожащую губу и сжимает пальцы в кулаки. Акутагаве стыдно, он не спрашивает, давно ли это у них — знает, что давно. Знает — и до сих пор не хочет верить: жить легче, дышать легче, когда о самом паршивом не думаешь. У него нет никакого права на Осаму Дазая. Нет никакого желания усложнять себе жизнь. У него лишь толика времени, чтобы в очередной раз буркнуть «Дазай-сенпай, потренируйте меня завтра после своих дополнительных, пожалуйста» и смущенно отвернуться, не желая слышать очередной усталый отказ или вынужденное обществом смотрящим с любопытством на них согласием. Дазай не прекращает слепить. Он напоминает ему целую галактику. Он всегда зовет, всегда манит и не любит никого, кроме себя. А Акутагава… …это исчезнет, решает он, ему лишь нужно время. Понимает: когда-нибудь его отпустит. И просто принимается ждать. И ждет, и ждет, и ждет, и ждет. Выторговывает временное перемирие со своим разумом. Не кормит с рук, не лелеет все эти чувства, чтобы становилось только хуже, перестает слушать грустные песни и начинает больше интересоваться миром вокруг. Играет в мирись-мирись-мирись с внутренними демонами и деструктивным «х о ч у т о л ь к о е г о». Акутагава больше не хочет и ему больше не нужно, понимаете? Не безответная любовь, так безответная что-то-там-еще. Не Дазай-сан, так ебливый рот хихикающей красивой девчонки любящей физику за соседней партой с туфлями от Миу Миу. Ничего не бывает сразу и навсегда, но впервые Рюноске так легко от этого, что даже страшно. Он наконец вычеркивает из ежедневного to-do-листа пункт «наблюдать втихую за Дазаем Осаму трогающего Чую Накахару за коленку с 8 утра до 10 вечера каждый день недели устроив себе очередной нервный срыв». Потому что никому от этого не легче. Потому что никто не виноват в его влюбленности и Дазай обжимающий всех кроме него тоже не виноват. Потому что, ну, чувствам не прикажешь. У них всех еще есть такая себе общая школьная жизнь, которую нужно жить дальше. Впервые в голове глухо и темно. Проходит секунд пятнадцать и кто-то из свиты Дазая разбавляет сгустившуюся атмосферу что-то шутя про кого-то из них — все закатывают глаза, но Акутагава усмехается, и Чуе рядом вдруг тоже становится смешно до хрипа. Он улыбается на чье-то «ну все уже знают почему, а точнее ради кого О-Великий-Осаму-Дазай бросил Изуми-чан». Он говорит: — Заткнись, Фугаку. Говорит: — Вы такие все долбоебы, Господи. Говорит: — Осаму, ну скажи им. Он откидывает волосы с чистого лба и с непривычной нежностью смотрит сначала на Дазая, а потом виновато на него. И впервые Акутагава улыбается Чуе тепло и просто, без подтекстов и большого ада за душой. Когда-то он вправду был готов умереть от этой боли внутри, но сейчас у него потихоньку выстраивается другая жизнь и у Дазай-сана тоже все это время была другая, своя. Раньше он может и истерично ушел бы не забыв напоследок выставить себя очередным влюбленным в недосягаемого идола посмешищем. Возможно, он бы облил каждого из них помоями, чтобы стало легче. Но спустя время Акутагава больше не просит большего, больше нет, и остается этим довольным. Он научился принимать то, что не смотря на все усилия не является смыслом жизни Дазая Осаму. Он научился идти дальше. Разве не так? Научился же. И он думает: да, в сердце Дазая он никогда не был и не будет первым или единственным, но это мелочи, маленькие и незначительные, как короткие переписки не о чем в лайне, как отношения с симпатичной девчонкой сразу после разрыва прошлых долгих и серьезных. В конце концов, быть первым и единственным для понравившегося человека необязательно, чтобы в конце концов остаться счастливым. Он наконец перестает думать сложными пафосными фразочками из дешевого литературного ширпотреба. Махает на прощание младшей сестре съезжая с семейного дома и вычеркивая всю родню кроме нее из своих контактов. Прислушивается к себе — и остается доволен. Щелкает семнадцатилетнего себя по носу. Прошло, Акутагава Рюноске, вся эта срань. Все прошло. Ты стал лучше. Осознанней. Взрослей. Впереди целый мир. И наконец хорошо.