Hiyoko

Хель не очень хорошо знала Тича, но помнила, что тот любил пироги с вишней, рассказывал смешные истории на вечеринках и превосходно играл в покер, игру отменных лжецов. Она несколько раз наталкивалась на него в столовой, заводила бессмысленные разговоры, вроде бы даже смеялась рядом с ним и была не против, когда он однажды взъерошил ей волосы. Сейчас Хель вспоминает те встречи, те лживые глаза и гортанный бас смеха; чувствует гадкое противное прикосновение шершавых лап того монстра на своей голове. Она сидит в полутёмной каюте корабля, отправляющего её вместе с возмущёнными медсестричками на тихий остров под протекцией дедушки; на кровати вместе со Стефаном, сопящим ей куда-то в коленки. Хель не может до конца поверить в то, что в их семье на протяжении стольких лет жил самый настоящий предатель. Братоубийца, как зло шипели остальные пираты. Накама, который смел так называться столько времени, евший на равне со всеми стряпню солнечного Татча, называвший других своими братьями, деда-Уса — ояджи и распевавший «Саке Бинкса» в семейном пиратском кругу на открытой палубе. Вязь алого заката застывает на мятой простыне, не пробираясь дальше, к сгорбленной фигуре сидящей Хель и Стефану, словно боясь спугнуть пиратскую девочку и большую собаку. Хель держит глаза открытыми, смотрит в пустую точку на одеяле, боится их закрыть. Потому что знает, что перед взором вновь появится лицо добродушного Татчи, который любил баловать её мандаринами и рассказывать забавные небылицы. Который стал одним из первых, встретивших её на Моби Дике и который (она слышала тот ледяной неверящий шепот других белоусовцев) был убит в собственной каюте из-за какого-то дьявольского фрукта, найденного в море совершенно случайно. Старый кошмар, преследовавший её, воплотился в жизнь. Сначала из её жизни ушла мать, потом поцелованный солнцем Шаро, а сейчас и Татч, который больше никогда не назовет её птенцом... Слёз не было, а сухие всхлипы остались. Прошло чуть больше месяца с той трагедии на их корабле, с той волны грозной воли отца, что узнал об убийстве своего сына. Хель, тогда непонимавшая, что произошло, потеряла сознание рядом с белым, словно мел, Марко. Вопреки его наказу она выбралась из каюты и пошла его искать, и лучше бы этого не делала. О Татче и Тиче, имя которого теперь использовали исключительно наряду с проклятиями, узнала Хель у заплаканных медсестёр, когда притворилась спящей. А вечером того дня её выписали. Многие тогда не сдерживали слёз да и Хель сама выла всю ночь, зарывшись в мех Стефана, который завывно скулил, не понимая почему она плачет. Папе тоже требовалось отпустить себя, свою боль, не пытаясь скрывать от неё блестящие глаза и давить вымученные улыбки. Но тот все равно приходил, надев на лицо маску, да только при этом от него несло сигаретами Изо и совсем чуть-чуть ромом. Но Хель не жаловалась, понимала. А через какие-то сутки их покинул и Эйс. Импульсивный Огненный кулак, что погнался за предателем и братоубийцей в одиночку в открытое море. Вопреки словам отца и замечаниям других комдивов. Около месяца он не посылал им ни строчки, а после на палубу приземлилась газета, пугающий заголовок которой прямиком на первой странице гласил:

«Готовится казнь Огненного Кулака, пирата Портгаса Д. Эйса»

Так и началась подготовка к войне с дозорными. Так и начались дни, отсчитываемые до казни Эйса, который первым рвался отомстить за накама, выполнив свой комдивский долг. И теперь он может умереть, пусть и папа говорил, что они его обязательно спасут, однако Хель знает, что такие обещания не долговечны. Шаро тоже обещал, что не умрет, но девочка до сих пор помнит его закатившиеся глаза и перерезанное горло. Стефан боднул головой, чихнув во сне. Хель вздрогнула. Закат погас, начались сумерки. Через каких-то трое суток начнётся война, почтовые пеликаны начнут подниматься в небо, чёрно-белые газеты вновь шелестеть, а острова всего мира гудеть от ошеломляющей новости... Хель надеется, молится морскому дьяволу, чтобы Эйса смогли спасти, чтобы дедушка вместе с остальными выжил, а папа обязательно по возвращению её крепко приобнял и произнёс свое любимое «йои» куда-нибудь в макушку. Снова вспоминать то самое пепелище она не хочет.

***

Но придётся.

***

Хель прячет лицо от палящего солнца, жмётся, как однажды то было, всё ближе к ноге Марко; смотреть на стоящие рядом с друг другом могилы ей больно, неприятно. Оранжевая ковбойка Эйса, его красные бусы, дедушкин широкий огромный плащ — всё это напоминает об их двоих, заставляет вспоминать всё ещё не стёртые из памяти знакомые голоса и смех. На лица значительно поредевшей семьи Хель оглядываться тоже не в силах. Те скорбные, каменные, пустые. Выражают всего одну мысль — не смогли, проиграли, когда на кону стояла жизнь ещё одного накама, когда потеряли общего Отца, часть семьи, которая теперь лежит где-то в развалинах Маринфорда. Хель чувствует, как рука отца ложится ей на плечи и притягивает ближе к себе. Глаза начинает жечь. Они стоят так долго, или же время начинает течь медленнее, пока в тишине, прорезаемой редкими всхлипами, пираты чтят память капитана-отца и своего Накама. И в какой-то момент Хель чувствует на себе чужой взгляд. Это глаза капитана чужой команды. Ещё одного Йонко, что привёз сюда мёртвые тела Белоуса и Эйса. Акагами но Шанкс. Однажды Хель его видела мельком, когда тот приезжал на Моби Дик с каким-то то ли делом, то ли вопросом к дедушке. Они смотрят друг на друга где-то пару секунд, но потом оба в один момент медленно оборачиваются в другую сторону, к могилам. И чтобы скрыть потухший взгляд, Хель натягивает на глаза край своей соломенной шляпы, купленной будто давным-давно глупым Эйсом в день её первого жизни совместного вместе с ним фестиваля. На душе будто натоптали грязи, хочется плакать, но слезами уже ничему не поможешь. — Феникс, — отцово прозвище застывает где-то совсем рядом. Это подошедший однорукий Рыжий подал голос. Хель чувствует, как Марко рефлекторно напрягается, да и она сама, наверное, тоже. — Что? Йои. Рыжий молчит пару секунд, прежде чем спросить ровным тоном короткое: — Дочь? Хель хмурится: о ней-то почему тот заговорил? — Дочка, — будто бы случайно Марко кладёт ладонь на шляпу Хель, — Ты что-то хотел? А Рыжий только хмыкает себе под нос невеселое: «Обсудить. Без лишних ушей», — и как только Хель поднимает глаза на Марко, тот молчаливо просит её отойти к кому-нибудь знакомому, будь то медсестрички, Харута или Изо. Ей бы возмутиться, что чужой пират так нагло прерывает похороны, но оглянувшись, она замечает лишь полуопустевшее кладбище. Положение солнца сместилось, тени стали длиннее, многие люди разошлись. Прошло время. Через силу она послушно кивает и как только отходит на несколько шагов, различает, как Рыжий говорит еле слышное в ответ её отцу: — На птенчика похожа. И слёзы почему-то полились градом. Прошлое вспомнилось.