Just come home

Cold bones Yeah, that's my love He hides away, like a ghost Заметка о спящих, и я вздрагиваю, едва не выронив газету из новых грабель. Не хочу этого ни видеть, ни слышать, ни каким-либо ещё образом соприкасаться с информацией о тех, кого нет рядом, да и не будет. Ноги уже в кедах. Вылетаю на пропаленную солнцем улицу, захватив пару купюр на оплату проезда. Где-то на задворках черепной коробки бьётся мысль о последнем визите туда. Он стоил мне воспаления лёгких, потому что сидеть несколько часов на замерзшем бетоне, когда тебя сверху присыпает снегом – это не то действие, которое ожидаешь от мудрого кошака. Но я больше и не он. В этот раз пневмония мне не грозит, а вот солнечный удар запросто, ведь бандану я благополучно оставил в общаге. А поскольку ни одного волоса за эти годы не прибавилось, прикрыть мой череп нечем. Трясусь в автобусе, находясь в оцепенении. Запоздало ужас предстоящего начинает доходить до меня, и трясусь я уже не только от неровностей дорожного покрытия. Что полагается чувствовать, приходя на кладбище? Does he know that we bleed the same? Don't wanna cry, but I break that way. Остановку едва узнаю и успеваю выскочить в последний момент. Новенькая, с надписью «Торговый центр». Под ногами тянется плиточное покрытие. Смотрю в ту сторону. Стройка почти завершена. Стекло и бетон. Ничего более наружного и представить нельзя. Богатый, однако, склеп для братской могилы. Бреду, укоряя себя за импульсивность. Сидеть бы сейчас и спокойно дописывать диплом. Но где-то там, под современным покрытием запрятаны дырчатые следы материных каблуков, и я следую им, чувствуя, как с каждым шагом обжигаются пятки. Стройка огорожена сеткой. Стою возле, думая о том, каким дураком выгляжу в глазах снующих мимо строителей – здоровый безрукий парень в застиранной футболке и мятых джинсах, печально рассматривающий ещё не достроенное здание. Вру. Я совсем не думаю об этом. Я думаю о том, знает ли он, что я стою здесь. Знает ли, как это – не иметь места, куда можно прийти и оплакать ушедшего, не выглядя при этом чокнутым. Знает ли, как я вздрагивал каждый чертов раз, услышав в соседней комнате перебор гитары. Чего мне стоило, изучая особенности психологии незрячих детей, перестать бездумно смотреть в книгу. Как мне далось привыкание к отсутствию собственных рук, пусть они и были всегда на чужом теле. Господи помилуй, они ведь были и моими руками. Господи, ты хоть знаешь? *** Cold sheets But where's my love? I am searching high I'm searching low in the night. Лежу, бездумно изучая потолок. Некстати вспоминаются ночи первого курса – туча новых психологических терминов, даты по истории психологии, основы научных исследований. А ещё глаза. Я засыпал и просыпался, читал, разговаривал, курил, и всё искал, искал взгляд. До головокружения резко оборачивался, стоило в толпе расслышать знакомые монотонные интонации. Вскидывался, усмотрев призрачные очертания в ветках растущего за окном дерева. Ворочался в страхе уснуть, когда оставалось спать всего пару часов, потому что знал – я закрою свои глаза и увижу его напротив. Я не хотел видеть их, ведь это значило снова провалиться в боль. Его глаза никогда не казались мне пустыми. В них всегда было слишком много – бессонные ночи на крыше, отзвуки нежно любимого леса, подрагивающие струны старой гитары. Мимолётные касания под партой, звенящая в тишине ванной молния на джинсах, скреплённые кровью рассечённых губ клятвы, летние вечера на балконе, поцелуи пальцев, держащих сигарету, разговоры на подоконнике. Вслух – чтение сказок, молча – невысказанные признания. Твои глаза никогда не были пустыми для меня. Скажи, Слепец, как теперь убрать пустоту из любого взгляда напротив? *** Does he know that we bleed the same? Don't wanna cry, but I break that way. Первое время работы в детском интернате для незрячих я будто стал жить вновь. Их глаза не смотрели на меня, но их руки чувствовали, а души были протянуты, как на раскрытой ладони. Мог ли я отказаться от них? Даже если и мог, не стал бы. Они не напоминали мне его. Я знал, куда иду и что там увижу, я был готов. Врач и профессионал, я безмерно гордился своей выдержкой, своим самообладанием. Я бесстрашно бросался в каждый новый день, минута за минутой укрепляя в себе возведённые, поначалу хлипкие стены отчуждения. Я был горд принятым решением оставить всё в прошлом и доволен приведением его в действие. Но, возвращаясь однажды после работы в свою съемную квартиру, я увидел парня. Длинные темные волосы, тлеющая сигарета в зубах, безразмерный свитер. Я подавил в себе желание подбежать, схватить, сжать, ведь я сразу увидел его взгляд – такой же пустой, как и взгляды всех остальных встречающихся мне людей, уже много лет. Did he run away? Did he run away? I don't know. If he ran away, If he ran away, come back home. Зайдя домой, я посмотрел на себя в зеркало и заплакал. Я, наконец, нашёл твою могилу – ею был я сам. Ходячее изваяние, оставленное мне же в память, место, куда можно прийти и оплакать дорогого умершего человека. Того ли я называл глупцом и трусом? Just come home. *** После этого я впервые за долгое время отыскал их. Своих. Я отыскал Рыжего, через него встретившись и с остальными. Нашёл Курильщика. Даже пообщался с Чёрным. Разрывающая изнутри пустота никуда не делась, но я знал, что я не буду больше убегать от неё. Принял её, как часть себя, поприветствовал, как приветствовал старых друзей, и стал с ней жить. I got a fear Oh, in my blood. He was carried up Into the clouds, high above. *** Мой сын совсем на тебя не похож. Все замирают, увидев внешнее сходство, но я знаю наверняка. Он поднимает глаза к небу, вдыхая лучистую синь горизонта. Он улыбается, часто. Встречая меня с работы, катаясь на лошадях у дяди Рыжего, ощупывая игрушки в магазинах. Когда я читаю ему истории. Когда мы поём на кухне, готовя завтрак. Когда пена в ванной залезает в нос. Когда дети во дворе знакомятся с ним. Он научился любить эту жизнь, и не прав был Рыжий, я для него не весь мир. Его мир огромен, его мир дружелюбен, и он идёт навстречу ему с протянутой для рукопожатия ладонью. If you're bled, I bleed the same. If you're scared, I'm on my way. Я укрываю его пледом и тихо затворяю за собой дверь спальни. Его сон спокоен и сладок, наполнен чувствами и ощущениями. Завтра с утра он расскажет мне его, а пока что я покурю на подоконнике. Знаешь, Бледный, я всё ещё учусь. Учусь жить в виде могильного камня, учусь строить этот мир без тебя заново, каждый день, снова и снова. Со временем это превратилось в своего рода игру. Как кубики сына – ты складываешь их в причудливую конструкцию, а потом рушишь и начинаешь опять. Я знаю, что сейчас усну, а когда проснусь – меня будут ждать те же детали, что и каждый день. В полном беспорядке. Я знаю, что мне никогда не удастся сохранить построенное, и игра эта заведомо проигрышная. Но с упорством, несвойственным кошкам, я продолжаю. Потому что это ведь то, что мы делаем – ходим кругами? Did you run away? Did you run away? I don't need to know. If you ran away, if you ran away, come back home. Мне не нужно знать, был ли ты напуган или, напротив, достаточно смел. Был ли у тебя выбор, или тебе его не оставили. Сбежал ли ты от чего-то, тебя напугавшего, или бежал навстречу тому, чего боялся больше всего? Мне не нужно знать. Как бы там ни было, если ты всё ещё напуган – я здесь. Я построил дом. Вот подоконник – давай покурим. На плите турка. Гитара стоит в углу. Правда, струны новые, но ведь это не проблема? Твои руки быстро приручают музыку. Я это знаю, потому что они и мои тоже. Слепой, из нас двоих ты был сильнее, тебе и решать. Но всё же, можно я попрошу? Возвращайся домой. Just come home. *** Он проводит рукой по волосам уснувшего Курильщика, и, отворачиваясь, бредёт к выходу. Я сижу на том, что было раньше частью общей кровати, и жду, когда он обернётся. Поведёт носом, ощупывая пространство. Ему ведь нужно проверить, не забыл ли он кого? Вся ли стая в сборе? Но он не оборачивается. Не окидывает взглядом комнату. Он знает – все, кто хотел уйти, уже покинули спальню. Ждут его – их провожатого, их вожака, чтобы последовать за ним дальше. Прислоняет ладонь к двери, чтобы толкнуть, а моё сердце несётся галопом и, кажется, выскочит сейчас из-за рёбер и побежит за ним. -Что же ты, вожак. Никого не забыл? Насторожено замирает. Мне не знакома эта поза, но я думаю, что в этот момент он уже полулесной – затаился в засаде, завидев добычу, и оценивает, по зубам ли она ему. -Забыл. И продолжает молчать. Его молчание громче моего крика, да и говорит мне о многом. Я дышу прерывисто и громко, будто запыхавшись. Его дыхание на грани слышимости. И всё же для меня это сейчас единственный возможный звук из всех существующих. -Что ты молчишь? – спрашиваю, и уже осознаю, насколько пусты эти слова. Я такие не люблю. -Будь добр, среагируй за меня. Усмехается. Сволочь. В несколько шагов оказываюсь рядом и вжимаюсь лбом в его волосы. Я ненавижу его в этот момент так сильно, что ещё немного и порву в клочья. Зубами. -Знаешь, Сфинкс, есть такая примета – оставлять что-то там, куда ты хотел бы вернуться. -Не надо, Слепой. Надежда – это худшее, что ты можешь для меня сделать. Плечом разворачиваю его, вдавливаю тело в стену и целую. Наверное, так в романах и целуют в последний раз - отрекаясь от своей гордости, горько и горячо, проглатывая слёзы. Он не отвечает, не тянется мне навстречу – просто ждёт, пока я реагирую за него. А я не могу заставить себя оторваться, потому что знаю, что последует за этим. И воздух кончается, и я отстраняюсь. И он уходит в свою темноту, оставляя меня доживать в этих тлеющих предрассветных сумерках.