Иначе

      Музыка — это покой души. К своему стыду Бинхэ готов признать, что за все свои годы освоил разные навыки, но не этот. Он едва может вспомнить даже основы: пик Цинцзин «научил» его многому, но только не основному, на чем тот специализировался — смешно, Бинхэ изгибает уголок губ в усмешке, когда делает шаг, и под ноги ложится аккуратная дорожка из гладких неровных камней, тогда как пространственный разлом за спиной закрывается.       Только прошел дождь. Это чувствуется: словно миллионы мелких стеклянных бисеринок зависли в воздухе — так кажется, — разряженном, пахнущем мокрой травой и бамбуком, будто подернутом легкой дымкой, а от самой земли — душное марево испаряемой под солнцем воды.       Пик Цинцзин хорош именно в это время года. Ранней-ранней осенью. Прохладная неприкосновенная красота. Хотя кому, как не Ло Бинхэ, знать, что она более чем прикосновенна.       Он находит «своего» Учителя сидящим в беседке в окружении стайки учеников. И, как и в первый раз, когда оказывается в этом мире, замирает. И кажется, что, как и в первый раз, его чувства те же: недоверие, обида и ноющая боль, словно старую рану долго-долго не беспокоили, но вот пожалуйста. Он думал, что она зажила. Быть Императором трех царств не застраховывает от глупости.       Он ведь ни в чем не виноват…       Шэнь Цинцю сидит, подогнув под себя ноги, весь о бело-зеленом шелке, длинных рукавах и высоком воротнике, воплощение элегантности, благородства и возвышенности, что Ло Бинхэ хочет презрительно рассмеяться, но во рту пересыхает внезапно. У него длинные узловатые пальцы, бледные и худые, касаются туго натянутых струн циня мягко, перебирая их с восхищающей силой. Ученики сидят вокруг него полукругом: большинство из них уже достаточно взрослые (Ло Бинхэ почти может вспомнить их лица), лишь парочка совсем юных ростков — только те, кто желает изучать искусство музыки по-настоящему, а не просто уметь сыграть пару незамысловатых мотивов для галочки. Для последнего на Цинцзин достаточно учителей, внимание горного лорда при этом требуется только для кратких оценок.       Хотя Бинхэ никогда не удостаивался похвалы, Учитель считал его навыки отвратительными…       Ло Бинхэ подходит к беседке сзади — та крытая, просторная, больше напоминает помост под навесом, опирающимся на множество узких колонн, только чтобы дождь не проникал внутрь, вот как сейчас. И улавливает момент, когда первые из сидящих учеников замечают его: вскидывают головы и легонько толкают друг друга локтями, думая, будто делают это незаметно, на лицах самых младших — любопытство, на лицах старших — в принципе тоже, только менее наивное. Нин Инъин среди них улыбается приветливо, ее губы шевелятся, и Бинхэ почти слышит это звонкое «А-Ло», когда она тут же с энтузиазмом обращается к Шэнь Цинцю…       Который успевает только поднять голову и выпрямить спину на внезапно защебетавшую стайку детей вокруг него. Он теплый. И пахнет немного сыростью, а еще неожиданно сладким соевым молоком (он любит его? Бинхэ никогда не знал, его маленькая-плаксивая-подделка знает очень хорошо) и бамбуком, разумеется. Ло Бинхэ не дает ему развернуться, опускаясь с шумом за спиной и обвивая руками крепко, прижимаясь к спине.       — Бинхэ..? — голос прохладный, как сам пик Цинцзин, но в нем легкая нежность, когда Шэнь Цинцю кратко касается его ладони на своей талии, не глядя, впрочем, а зря. — Ты уже вернулся?       — Учитель, — эта чужая фамильярность тоже о многом говорит, на губах Бинхэ улыбка — она чувствуется, — которая не достигает глаз. — Разве я не обещал?       Шэнь Цинцю коротко прочищает горло и прикладывает ко рту костяшки пальцев, скрывая выражение лица за длинным рукавом вместо веера. От того, что Ло Бинхэ хоть немного понимает ход мыслей своей слабой копии, чтобы знать, что говорить, тошнит до невозможности.       — Этот учитель ожидал тебя немного позже, — и словно вдруг вспоминая, что они не одни, пытается сдвинуться с места, берясь за гладкое дерево циня на коленях. — У нас сейчас практическое занятие до ужина…       Нин Инъин тут же, будто только и ждала возможности, подскакивает на месте и коротко кланяется, сжимая собственный музыкальный инструмент.       — Учитель, эта ученица думает, что уже поняла принцип сегодняшнего упражнения. И другие ученики тоже, — тут же со всех сторон слышатся глубокомысленные звуки согласия. — Мы можем позаниматься сами оставшееся время, а учитель потом проверит.       В голосе Шэнь Цинцю звучит легкое сомнение, когда он смотрит на их «энтузиазм»:       — Если вы так хотите…       — Хотим-хотим, учитель!       И даже раньше, чем им действительно дают разрешение, ученики поднимаются и собирают свои вещи, что немного забавляет, ведь логичнее было бы им двоим уйти: это как раз место, предназначенное для занятий. Бинхэ может практически ощутить, как эта мысль проносится в голове Шэнь Цинцю, которого он продолжает обнимать, не отрываясь ни на миг за весь разговор, и как тот даже слегка выгибает бровь, когда провожает детей наклоном головы и любезным прощанием, прежде чем они остаются совсем одни, и Бинхэ слышит от него смешок.       Последним он улавливает, как Нин Инъин перед уходом оборачивается и подмигивает ему. Шэнь Цинцю наверняка замечает это тоже, но молчит. А Ло Бинхэ думает о том, когда в последний раз называл свою первую жену «шицзе».       — Так твое путешествие в земли демонов прошло успешно? Кажется, эти недовольные тобой в последнее время кланы скорее чешут языками, чем что-то реально планируют.       — Для них же это будет лучше, — Бинхэ фыркает и утыкается носом в прямую гибкую, будто ствол бамбука, спину, покрытую светло-зеленой тканью. Очень мягкой и приятной на ощупь. Он честно понятия не имеет, чем занят его двойник в данный момент, но лучше бы тому действительно хоть чего-то стоить. — Учитель, нам правда стоит говорить о столь незначительных вещах прямо сейчас? Этот ученик во время разлуки больше думал о вас. Разве вы совсем не уделите ему внимания?       Злость. Почти кипящая черная ненависть. После первого посещения альтернативного мира он вернулся «домой» полный ярости и провел буквально несколько недель, не вылезая из постели своих жен, не обращая внимания на их усталость или даже болезненность, кормя Синьмо, «кормя» самого себя. Особенно с теми из них, кто помог его двойнику исцелиться, как Шэнь Цинцю помог ему.       — Вы правда не заметили подмены? — оглаживая фарфоровую кожу или пропуская сквозь пальцы шелковистые волосы. — Мне вовсе не нужны дефектные цветы в моем саду, — целуя нежное горло или прикладывая к губам тонкие запястья. Им стоило сказать спасибо, что он их не убил. Этот раз с ним был последним.       Шэнь Цинцю расслабляется неуловимо, стоит им остаться наедине, хотя на его лице все еще — невозмутимость, и он не проявляет привязанности больше, чем нужно, в таком довольно открытом месте, где их все же могут увидеть, даже если ученики и очевидно стремились этого не допустить. В его следующих словах звучит снисходительное веселье, когда Шэнь Цинцю чуть ведет плечом, о которое трется щекой «его прилипчивый муж», и, заправляя за ухо упавшую на лицо прядь волос, коротко проводит по струнам, словно проверяя их натяжение.       — С нашего расставания прошел только день, хотя и он не считается, солнце ведь еще не зашло, — ничего замысловатого, на сегодняшнем занятии он просто учил детей играть вариант хроматической гаммы, «простенькое», но очень полезное упражнение. — Бинхэ так избалован вниманием этого учителя? — с последней отчетливой нотой он кладет ладони на струны, глуша их, а потом убирает…       — Нет! — Бинхэ стремительно протягивает руку поверх чужой и прижимает обратно. — Этого Бинхэ… Учитель никогда не баловал, — утыкается лбом в чужое плечо и смотрит-смотрит-смотрит, не шевелясь, время будто застывает, метка на лбу загорается, ощущается горячей и тяжелой.       А Шэнь Цинцю смотрит на его руку.       После первого посещения… Его изнутри грызет такое сильное чувство. Он называет его неприязнью. Еще несколько дней Ло Бинхэ проводит в покоях Нин Инъин: просто кладет голову ей на колени без слов, готовит на кухне, пока она с любопытством следит за его действиями со стула, и дает пробовать еще до готовности, хотя обычно редко позволяет такое кому-либо из своих жен, — прежде чем все же однажды рассказать.       — Они такие отвратительно… влюбленные, — он фыркает, глядя в потолок, разрисованный обманчиво неопасными пиками гор, покрытыми мхом и туманом, и густым зеленым лесом, не бамбуком, но Ло Бинхэ знает, что послужило вдохновением (его первая жена сама нарисовала эскизы). — У этого мальчишки ничего нет: только куски власти, ни абсолютной силы, ни способности внушать трепет и уважение, даже на гарем он и то оказался не способен, — Ло Бинхэ произносит последнее с особым презрением. — Но при этом он смеет вести себя так, будто он выше меня. Как будто ему достаточно только одного…       Рука Нин Инъин в его волосах на мгновение замирает, прежде чем слегка сместиться и вновь продолжить поглаживание, пальцы мимолетно касаются тонкой косы среди беспокойных темных кудрей, хотя она ничего не говорит, только издает тихий согласный гул.       — Ты думаешь, что я завидую? — взгляд алых глаз останавливается на ее лице, внимательный и тяжелый, обманчиво-спокойный, что любой из его врагов уже начал бы придумывать себе извинения. — Думаешь, что я хочу того же?       Но Нин Инъин не вздрагивает и не останавливается больше:       — А ты хочешь? — на ее лице мягкое выражение, не влюбленное, как когда-то, а теплое, каким оно стало только после многих-многих лет, проведенных бок о бок с ним. С тем, кого звала и зовет «А-Ло» до сих пор.       Нин Инъин — его смелая умная жена. Здесь она выглядит словно счастливее, когда на ее поясе — меч, а за плечами имеется только этот пик и обязанность самой быть ученицей и помогать учиться другим. Эта мысль вызывает странное чувство, похожее на то, что в принципе возникает у Ло Бинхэ в этом мире.       А Учитель смотрит на его руку… Гладкая незапятнанная шрамами кожа.       Ло Бинхэ улыбается в этот раз искреннее, хотя от улыбки все так же сводит челюсть, когда второй рукой прижимает к себе ощутимо крепче — он может уловить момент, когда до Шэнь Цинцю доходит ситуация, когда его тело сперва будто деревенеет — аккуратное ушко, видное из-за заправленных за него волос, бледнеет, Ло Бинхэ смотрит на это почти с умилением, — а потом напрягается и…       — Пожалуйста, сыграйте, Учитель, — мягкое настойчивое сжатие поверх чужих пальцев, а после удерживающая ладонь исчезает. Пальцы Шэнь Цинцю невольно при этом касаются струн, и те звенят, Бинхэ издает довольный гул, вновь обнимает мужчину за талию обеими руками и утыкается носом в плечо. В его голосе звучит что-то, чему он сам не может дать названия. И сердце бьется гулко-гулко о ребра. И это биение, кажется, отдается в чужую спину и резонирует в такт дыханию.       После первого посещения альтернативного мира Ло Бинхэ не может перестать думать о том, почему это был не он. Почему ему достались лишь презрение в глазах Учителя и холодные ядовитые слова, пренебрежение, избиения и насмешки от других учеников и одинокие ночи в сарае для дров… Почему у него не было этой маленькой светлой комнаты в бамбуковом домике, в которой вроде и есть, что кровать, стол да шкаф — не так уж и много-то, да? — но он хотел их. Как же он хотел их.       И мысль, которая тревожит больше всего, когда невольно мелькает в голове: он променял бы все, что сейчас имеет, ради этого. Все эти «безделушки» все равно не принесли ему счастья.       Почему Ло Бинхэ не досталось ничего, тогда как его плачущему двойнику — все, что он когда-то точно хотел? И даже то, о чем не успел начать мечтать, потому что его довольно быстро и жестко поставили на место в тот момент, когда «возвышенный, невероятно прекрасный в детских глазах заклинатель» вылил ему на голову горячий чай. И потом маленький мальчик уже не был достаточно смелым для своих возможных мечтаний.       Почему не ему? Когда Ло Бинхэ и сильнее, и талантливее, и более опытный. Он может дать намного больше, он точно способен удовлетворить этого Шэнь Цинцю намного лучше. Тогда почему тот выбрал другого? Почему встал с «ним» плечом к плечу, направив на Ло Бинхэ меч? Почему не посмотрел на него так, как на этого другого… более слабого, более жалкого, капризного, требующего внимания и готового плакать по любому поводу, полного, кажется, сплошных эмоциональных проблем и внутренних комплексов. И при этом будто не стыдящегося признать их… Почему-почему-почему именно «его»?       «Я ведь… тоже [он]».       Поверх бело-зеленого плеча Ло Бинхэ видит другую версию себя, которая стоит у входа в беседку и смотрит прямо на него пристальным нечитаемым взглядом. Красная метка горит на его лбу и будто вспыхивает ярче, когда тот медленно отпускает рукоять меча за спиной и просто садится на край ступенек, подгибая под себя ногу.       Шэнь Цинцю в расслабленной хватке рук некоторое мгновение еще неподвижен, а потом осторожно сгибает пальцы, и со струн срывается тихий мелодичный перезвон.       Еще несколько месяцев Ло Бинхэ потратил на то, чтобы найти способ вернуться сюда, пока внутри клубок из мыслей, сомнений и неясных желаний продолжал вариться, не прекращая…       — Пожалуйста, сыграйте, Учитель, — он повторяет, улыбки больше нет, а взгляд его неудачной-глупой-нелепой копии неподвижный и странно задумчивый, чего Ло Бинхэ не выносит, поэтому снова прячет лицо и просто продолжает ждать… Чего?       Маленькие мечты, на которые он все же осмеливался в свои юношеские годы? Ло Бинхэ слышал, что его Учитель великолепно играет. Правда, тот не учил основам и частные уроки давал слишком редко — Бинхэ никогда не мог узнать о них заранее и ему ни разу не повезло оказаться рядом, но он хотел…       — Что ты хочешь, чтобы я сыграл тебе?       — Все, что угодно, Учитель. Я просто всегда мечтал услышать, как вы играете.