never met.

      День сменяется днём, Мирону думается о том, что Глеб уже думать о нём не думает, а сам мужчина из головы не может выбросить светловолосого парня, сучью улыбку, грациозные движения. Фёдоров откидывается назад, вздыхает тяжело, закрывает глаза Он, и пара его хороших знакомых, уже нашли немного информации о Глебе, о его семье, но Мирону было мало, он не хотел узнавать через кого-то информацию, он хотел услышать всё это от Голубина, наблюдать за ним, наслаждаться моментом, но было одно большое «но» — Адиль. Тот всегда и везде был с Фарой, забирал из школы, отвозил в школу, по магазинам, поэтому подобраться было никак, а приедь Мирон однажды к школе Глеба, то сразу бы всё было ясно.       Фëдоров ощущал себя, как в ловушке, терялся, терял себя, ориентир, все его мысли свелись к Глебу. Только вот работа, развитие своего проекта давали пинок, заставляли отвлекаться, хоть и на короткий срок. Сейчас Мирон ощущал потребность в том, чтобы выпить и расслабиться, выпить он уже организовал себе, а расслабиться надо было постараться. Он отпивает из бутылки с пивом, морщится от мерзкого вкуса, откидывая голову назад. С момента, как первый раз он увиделся с Глебом, прошел месяц. Был один момент, который, кажется, волновал Мирона. В то утро, после бара, Голубин и Адиль поругались из-за какой-то ерунды и Жалелов влепил младшему пощечину, заметно сильную, болезненную. Фёдоров всё ещё не понимал этого, ведь как можно причинять боль кому-то хрупкому и слабому, а уж тем более своему партнеру.       — Чё всё о блондинке своей думаешь, Мир? — Ваня подкрался незаметно, тихо, сначала долго наблюдал за Фёдоровым, а после подкрался, усмехаясь на то, как старший вздрогнул. — Ещё бы подрочил прямо тут. Как маленький ребёнок, Мир, взял бы себе и другую блондинку нашёл, в конце концов есть я. Ебусь, кстати, ахуенно, ты же знаешь, — Евстинеев усмехается довольно, садится рядом с Мироном, наблюдает, как тот отпивает пиво. — Или тебе так альфачом побыть хочется? Нет, я и прогнуться могу.       — Ой да иди ты в жопу, — Мирон отмахивается, морщится недовольно, отмахиваясь от друга. — Ты всё ещё не понимаешь. Победитель получает самый лучший приз, а я…       — А ты у нас победитель, по жизни, кстати говоря, — перебивает Евстигнеев, скорчив недовольную гримасу. — Я тут о твоей жизни волнуюсь, не хочу, чтоб тебе голову прострелили, а ты всё о своей победе мне пиздишь. Пей давай свою саннину молча, — он откидывается назад рядом с Миро, переводит взгляд на работающий без звука телевизор, задумываясь о том, что испытывает сейчас.       Нет, с Мироном их связывала дружба, работа, иногда бесчувственная ебля, но ничего более. Однако Ваня часто замечал, как его выворачивает, когда Фёдоров заводит речь о ком-то другом. Неужели ревность? Неужели Ваня такой собственник? Евстигнеев не понимал, не знал, но и не спешил разбираться. Мирон был падок на таких, как Фара: светленьких, тощих, хрупких и ссученных до мозга костей. Но чаще всего эти волнения, интерес проходили буквально за два дня, а здесь Фёдоров грузил себя мыслями, интересовался жизнью, порвался приехать, пообщаться. Это Ване не нравилось, совсем.       — Ревнуешь? — Мирон залпом допивает бутылку, ставит на стол, поворачивая голову к Евстинееву, слабо усмехаясь. Фёдоров понимал, что весь флирт, весь этот секс не останется без внимания. — Ты также можешь найти себе другую лысую подружку и трахаться с ней хоть днями и ночами, Вань, — он ведёт взглядом по лицу друга, замечает, как меняются черты, как тот хмурит брови, злится. — Но ты не хочешь, не можешь, потому что для тебя это всё не просто секс, а нечто большее. Вот и для меня Фара нечто большее, чем на один разок потрахаться. Сечешь о чем я, Ванюш?       «Ванюша» не отвечает, молча пялится в экран телевизора, ощущая, как его сжирают какие-то странные чувства. Он выдыхает, понимает, что спорить с Мироном бесполезно, ведь с какой-то стороны он прав, а с другой стороны хочется ему дать в морду, да посильнее.       Мирон усмехается, отворачивается к телевизору, а после тянется к своим сигаретам, что лежали на столе. Он закуривает, видит, как Ваня сматернувшись уходит, пробубнив что-то очень злое. Евстигнеев сам не знает, что ему нужно, чего он хочет, чего он ждёт, а Фёдоров ставит перед собой цель и идёт к ней. Янович отвлекаться на оповещение на телефоне и не думает, затягивается глубоко, тянется к пепельнице, а после цепляет взглядом незнакомый номер и одно слово «пожалуйста». Мир сигарету тушит, телефон в руки берёт, да в сообщения лезет.

«Мнн нужга помощь, Мирон, приезжай. это Глеб.»

+798******* 22:56

«Пожалкйста»

+798******* 22:58

      Мирон хмурится, ощущает укол где-то внутри себя, а после подрывается с места. Он в коридор вылетает, Ване кричит, чтобы одевался, ведь дело важное, а сам в кроссовки влезает, куртку хватая. Евстигнеев молча из комнаты выходит, одевается, да за старшим выходит, по лестнице за ним же сбегая, нутром ощущая напряжение Мирона, который не видел и не слышал сейчас ничего. Они едут на всех скоростях, нарушают кучу правил, но Мирону так похуй. Он отправляет несколько сообщений Глебу, пытается даже позвонить ему, но тот не отвечает, а после телефон и вовсе остаётся вне сети. И Фёдоров понимает, что сейчас может происходить, вспоминает тот фиолетовый бутон на отточенных ключицах, вспоминает тот испуганный взгляд в тачке, по утру и внутри Мирона всё сжимается, а под лопаткой сосёт неприятно. Въезжая во двор дома Адиля Янович тяжело дышит, сжимает руки в кулаки, ища в нужном окне свет. Мирон вылетает первый, дверь в подъезд вырывает буквально, пока Ваня за ним еле поспевает. Вновь бегут по лестнице, слышно, как оба задыхаются, потому что явно не спортсмены, потому что бегут вверх не один этаж.       Дверь в чужую квартиру открыта, Мирон медлит прислушивается, оглядывается на Ваню, а после дверь открывает и внутрь проходит. Где-то из дальней комнаты слышны сдавленные крики, имя Жалелова, а ещё голос, сорванный, дрожащий и испуганный голос Голубина. Фёдоров прямо в обуви шагает в ту комнату, дверь распахивает и замирает. У Глеба скула разбита, нос и губы в крови, а Адиль явно на ногах не стоит, держа тонкое запястье младшего в сильной руке, да замахиваясь.       Фëдоров делает шаг вперёд, Адиля за плечо хватает, да на себя резко тянет, заставляя казаха тонкое запястье отпустить. Мирон молча того на кровать толкает, Голубина успевает словить за талию, не даёт рухнуть, ощущает, как тот пальцами тонкими цепляется за его плечи, дышит хрипло, со свистом. Янович на Ваню оборачивается, тот кивает молча, а после к Жалелову ближе подходит, пока Мирон Глеба, еле держащегося на ногах, из спальни выводит, дверь прикрывая за собой. В голове пусто, просто пусто, перед глазами ничего, кроме чужой крови. Мирон молча Глеба до ванной ведёт, дверь вновь за собой закрывает, на щеколду, а сам младшего на край ванны сажает, выдыхая тяжело. Он в лицо чужое смотрит, ладонь к щеке прижимает, вытирает слёзы, что скатывались по чужим щекам, сверкая в свете ламп.       — Прости, — Голубин шепчет, потому что голос сорвал, потому что орал, как резанный, потому что больно было, потому что страшно было. — Я не знал… не знал кому писать, понимаешь? — он касается запястья Мирона, обхватывает пальцами холодными, прижимаясь к ладони того.       — Замолчи, — Мирон почему-то шепчет в ответ, воду включает, хватает первое попавшееся полотенце и под воду его пихает, после чего влажным краем касается крови на лице младшего. — Почему… Захуя ты с ним? Захуя? Он ведь бил тебя и раньше, я ведь видел… — дышит тяжело, наблюдает за тем, как Глеб жмурится, потому что больно даже от ласковых прикосновений. — Деньги? Да блять любой другой, даже я. Любовь? Я не верю в то, что ты можешь его любить. Крыша над головой? Есть же друзья, есть… Я не знаю, но не он же, — он кровь осторожно под носом стирает, глазами бегает по лицу того, а после взглядом ниже ведёт. У Глеба ноги тонкие, а ещё бедра дрожат, на штанах домашних отпечатки кровавые. Мирон морщится сильно, ощущает отвращение к Адилю ещё больше.       Голубин ноги сдвигает, глаза открывает и смотрит на Мирона внимательно. А ведь действительно захуя он с Адилем? Почему не сбежал ещё после первых побоев? Почему не сбежал после первого изнасилования? Ведь не любит вовсе, ценить не станет, да и быть рядом не хочет. Глеб головой качает, опускает вторую ладонь на плечо крепкое, сжимает слабо, смотрит, как Мирон взгляд к нему поднимает, как смотрит с непониманием. Младший выдыхает тяжело, тянется ближе, обнимает ласково, прижимается близко-близко, пока Мирон по спине широкой ладонью гладит, прижимая к себе, а после ладонь выше поднимает, к волосам светлым и спутанным, гладит ласково, дыша часто.       — Забери меня, — Глеб шепчет так тихо, словно боится, что Адиль услышит, придёт и вновь побьет. — Пожалуйста, Мирон, — взывая к чужому имени Голубин жмется ближе, дрожит крупно, слезами молча заливаясь. Фёдорова пробирает от имени собственного, которое слетает с губ Глеба. Он смотрит ровно перед собой, гладит также молча и понимает, понимает, что этим молчанием даёт свой ответ. Ваня будет против, будет злиться, но нельзя, просто, блять, нельзя оставлять Голубина здесь.       — Хорошо, детка, — Мирон чувствует, как плечи острые дрожать перестают, Глеб словно расслабляется, выдыхает с облегчением. И это ощущается до невозможности жутко.