Через тернии в твой "рай".

Но, а с первыми лучами ласкового летнего солнца, озарившего всё вокруг ярким золотисто-медным блеском, когда все дворцовые обитатели, приведя себя в благопристойный вид, готовились к утреннему намазу, Баш Хасеки Нурбану Султан, прекрасно понимая то, что известие о её благом намерении приблизить к их горячо любимому Шехзаде Селиму Нурбахар Хатун, может легко дойти до её бывшей соперницы, а отныне новообретённой подруги четырнадцатилетней Санавбер Хатун, захотела прийти к ней для того, чтобы самолично всё объяснить и убедить в том, что поступает таким образом, ради их душевного спокойствия, но ещё вечером, узнав о самоуправстве дерзкой Фердевс по отношению к несчастной икбаль их Шехзаде от преданного Газанфера-аги, Султанша света пришла в такую неописуемую ярость, что никак не могла уснуть из-за, обуреваемого её, праведного гнева, благодаря чему, с большим трудом дождавшись наступления утра, Нурбану отправилась, прямиком в общую комнату с целью, поставить негодницу на место и по возможности, пригрозить смертью. К счастью, ничего не подозревающая Фердевс Хатун вернулась из дворцового сада, где совершала небольшую прогулку из-за того, что ранняя утренняя прохлада, хорошо помогала в прояснении мыслей для того, чтобы тщательно подумать над тем, как ей, отныне полагается вести себя с ненавистной Санавбер Хатун, которую Фердевс возненавидела с первых же минут её появления в гареме Шехзаде Селима. И вот, погружённая в глубокую мрачную задумчивость, рабыня проходила по, залитому яркими солнечными лучами, мраморному коридору, возвращаясь в общую комнату для того, чтобы вернуться к прямым обязанностям, но, не дойдя нескольких метров до деревянных ворот, она оказалась громко окликнута, вышедшей к ней на встречу, Баш Хасеки Нурбану Султан: --Фердевс Хатун!—которая, сегодня была одета в шикарное белоснежное атласное платье, обшитое серебристым гипюром и дополненное серебряным шёлком, что заставило рабыню, мгновенно остановиться и, почтительно поклонившись Султанше, с наигранной доброжелательностью, осторожно осведомилась: --Доброе утро, Султанша! Какими судьбами, вы тут оказались? Разве вас ни сослали две недели тому назад в Девичью башню?—за что получила от Нурбану Султан звонкую пощёчину с гневными словами: --Да, кто ты такая для того, чтобы разговаривать со мной, Баш Хасеки Шехзаде Селима, в столь непростительном тоне?! Совсем стыд потеряла! Да и, известно ли тебе о том, что беременная фаворитка: либо Падишаха, либо его наследника—неприкасновенна?! За то, что ты вчера позволила себе по отношению к икбал Шехзаде Селима Санавбер Хатун, тебя вообще полагается задушить и бросить в Босфор в мешке со змеями!—благодаря чему, побледневшая от, леденящего трепетную душу, страха, Фердевс Хатун, едва ни грохнулась в обморок, но попыталась что-то невнятно пролепетать себе в оправдание, до чего Нурбану Султан уже не было никакого дела по той лишь простой причине, что, в эту самую минуту к ней бесшумно приблизился сам Шехзаде Селим, который обмолвился со своей Баш Хасеки парой доброжелательных душевных фраз, после чего, провожаемый её заворожённым взглядом, ушёл в покои к дражайшей валиде Хюррем Султан. И вот Нурбану, наконец, пришла в главные покои, где до сих пор находилась Санавбер Хатун, которая, в данную минуту, сидела на парчовой тахте, облокотившись о спинку, и душевно беседовала с дражайшей средней сестрой, попивая кофе из серебряных кубков, во время чего, одетая в шёлковое простенькое платье горчичного оттенка с парчовыми серебристыми вставками, Михрибану чуть слышно рассказала сестре о том, что Баш Хасеки их дражайшего Шехзаде-регента уже готовит для него наложницу-итальянку по имени Нурбахар, которой предстоит занять место Санавбер в его постели, что заставило юную беременную девушку внезапно помрачнеть, из-за чего её голубые глаза мгновенно заволокло пеленой горьких слёз, готовых в любую минуту скатиться по румяным бархатистым щекам тонкими прозрачными ручьями. --Я так и знала, что рано или поздно моего Шехзаде начнут отвлекать от меня другими наложницами, Михрибану, ведь, как установлено в гаремном уставе: «одна наложница—один Шехзаде», а у меня будет именно Шехзаде! Любви здесь, нет места!—с невыносимой горечью поделилась с дражайшей сестрой юная девушка, нервно теребя гипюр розовато-персикового шёлкового платья европейского стиля с воланом на груди и с монжетами на гипюровых обтягивающих рукавах, из-за чего между двумя сёстрами воцарилось длительное, очень мрачное молчание, которым воспользовалась Баш Хасеки Нурбану Султан, доброжелательно улыбнувшись девушкам: --Вот только это не помешало нашей достопочтенной Валиде Хюррем Султан родить Повелителю пятерых Шехзаде и одну дочь, чем и нарушила древнее правило, а значит, что тебе не зачем переживать, Санавбер! Селим безгранично и трепетно любит тебя. Но, а, что, же касается той наложницы, которую я подобрала для нашего с тобой Шехзаде, так это для того, чтобы она сама делила постель с ним в то время, пока ты бережно вынашиваешь под сердцем своё дитя, не пуская никого из этих пустышек. Нурбахар Хатун является моей самой преданной служанкой, которой я доверяю, как самой себе лишь по той простой причине, что она, вовсе не коварная хищница, каких здесб полно, а очень кроткая, тихая и добросердечная девушка. Ты можешь ей, тоже довериться.—чем привлекла к себе внимание обеих сестёр, заставив их с огромным сомнением и недоверием переглянуться между собой, прекрасно понимая, что, хотя они и согласились попытаться подружиться с Баш Хасеки, но доверять ей ни в коем случае нельзя, так как она слишком коварна, но из проявления уважения, всё же, встали с тахты и почтительно поклонились в знак приветствия, но не в силах согласиться с мнением Баш Хасеки, относительно, выбранной ею для юного Шехзаде, наложницы, поспешили высказаться, вернее это сделала сама Санавбер: --Вы уж меня простите, Султанша, но Селиму не обязательно спать с наложницами, пока я ношу от него нашего с ним малыша. За эти месяцы он может, просто высыпаться в одиночестве или со мной, но без хальветов. Заодно, хорошенько отдохнёт и отоспится, а это будет, куда полезнее для его здоровья, чем распыляться на рабынь.—с чем Нурбану, просто ни могла не согласиться, мысленно признавшись себе в том, что её бывшая соперница оказалась такой, же собственницей, как и она сама, что Султаншу очень сильно порадовало, но, внезапно вспомнив про сегодняшний разговор с Фердевс Хатун, залилась довольной улыбкой и, одобрительно вздохнув, поделилась: --Кстати о рабынях. Перед тем, как прийти сейчас к тебе, Санавбер, я встретилась в гареме с этой дерзкой Фердевс и, указав её на её ничтожное место, пригрозила ей смертью в слкчае, если она, вновь посмеет донимать тебя. Она испугалась и ретировалась, что ещё раз доказывает и выявляет её трусливую сущность. Зато Шехзаде Селим показал, что я ему не безразлична тем, что вступился за меня во время нашего с Фердевс разговора, чем вызвал к себе ещё большее уважение. Сейчас он отправился к нашей валиде Хюррем Султан за благословением на текущий день.—благодаря чему, они все втроём между собой озадаченно переглянулись и беззаботно рассмеялись, что продлилось ровно до тех пор, пока юная беременная девушка, внезапно ни спохватилась и, грациозно откланявшись Султанше, убежала в покои к их достопочтенной валиде для того, чтобы засвидетельствовать ей своё искреннее почтение, провожаемая потрясёнными взглядами средней сестры с Нурбану Султан. А между тем, Санавбер Хатун, погружённая в романтические мысли о дражайшем возлюбленном, а именно о борьбе за их общее счастье в протистоянии с бессердечным законом гарема, гласящим о том, что между наложницей и Шехзаде, либо Падишахом не должно быть никакой любви, пройдя по мраморному коридору, сама не заметила того, как с плавной грациозностью спустилась в общую комнату по деревянным ступенькам, оказавшись замеченной Нурбахар Хатун, внезапно переставшей заниматься уборкой и направившейся к икбаль юного Шехзаде-регента для того, чтобы объяснить ей то, что она ей совсем не враг, как оказалась опережена, стремительно приблизившейся к ней, Фердевс Хатун, которая с нескрываемым презрением фыркнула: --Что, Санавбер Хатун, пришла посмотреть на ту Хатун, которой предстоит в самое ближайшее время занять твоё место в постели нашего достопочтенного Шехзаде Селима?!—из-за чего, находящаяся неподалёку, Нурбахар Хатун решила не вмешиваться, а занять позицию ожидания, а за одно и внимательно посмотреть на то, как отреагирует Санавбер на колкость, обнаглевшей до крайности, рабыни, за что и оказалась щедро вознаграждена тем, что услышала, вполне себе достойный ответ от любимицы Шехзаде, которая сдержано вздохнула, но, сохраняя царственное достоинство, ответила взаимной колкостью: --А ты, я так понимаю завидуешь тому, что этой наложницей избрана вовсе не ты, Фердевс?! Завидуй молча!—и собралась было уже продолжить свой путь к покоям их достопочтенной валиде Хюррем Султан, как, внезапно опомнившаяся, после, полученной от оппонентки взаимной ответки, прозвучавшей, подобно болезненной пощёчине, ущемившей её самолюбие, Фердевс собралась уже вцепиться в роскошные золотистые волосы беременной икбал, как между ними встряла, вовремя опомнившаяся, но, продолжающая до сих пор, испытывать огромное восхищение, Нурбахар Хатун, поспешившая, хотя бы попытаться остудить пыл блондинки тем, что вразумительно воскликнула: --Фердевс, хватит уже донимать всех рабынь своим ужасным характером и цеплянием к мелочам! Смирись с тем, что Шехзаде Селиму ты никогда была не нужна, как женщина, которую он смог бы полюбить! Для этого, ты слишком глупа и привязчива, не говоря уже о том, что не сносна! Тобой попользовались пару ночей, да и то лишь пару часов за ночь и выгнали! Твоё крестьянское происхождение здесь не причём, ибо, если бы ты захотела пробиться в жизни, как личность, ты стала бы заниматься самообразованием, а не собиранием сплетен с раздуванием склок! Лучше бы взяла пример с нашей достопочтенной Валиде Хюррем Султан, которая, хотя и является по происхождению дочерью простого приходского священика с Малороссии, но попав в гарем к Повелителю, предпочла вместо посиделок в гареме, заниматься самообразованием, читая необходимые книги иностранных философов, просиживая часами в личной султанской библиотеке!—что позволило юной Санавбер Хатун поддержать защитницу одобрительным кивком головы. --Зайди ко мне позже, Нурбахар!—предложила она итальянке, после чего, не говоря ни единого слова, наконец, продолжила путь, провожаемая понимающим кивком каштановой головы своей заступницы, которая, выждав немного, продолжила вразумительно разбираться с Фердевс Хатун, не желающей прислушиваться к вразумительным доводам, возмущённо крича лишь одно: «Не смейте учить меня жить! Я сама знаю то, как мне поступить!», во что даже не стали вмешиваться, находящиеся здесь, же в общей комнате, евнухи с калфами, да и сама Нурбахар Хатун решила больше не лезть к ней, брезгливо махнув на неё рукой и вернувшись к другим девушкам. Вот только никто из девушек даже не догадывался о том, какой душевный разговор происходил в великолепных покоях достопочтенной Валиде Хюррем Султан между ней и её дражайшим средним сыном Шехзаде Селимом в тот самый момент, когда они сидели на одной тахте, утопая в ласковых тёплых золотых солнечных лучах, не говоря уже о весьма напряжённой эмоциональной обстановке, царящей в них, что оказалост вызвано, полученным от Искандера-бея, известием о скором вынужденном возвращении Султана Сулеймана с Шехзаде Баязедом из военного похода, что встревожило очень сильно светловолосого юношу, введя его в состояние близкое, к самой настоящей панике, ведь Селим, узнав о том, что его «горячо любимый» брат Баязед, став оборотнем, непременно приложит все возможные усилия для того, чтобы убить его в состоянии оборотничества. --Отныне, и для того, чтобы мне спастись от беспощадных клыков с когтями моего братца, у меня нет никакого другого выхода, кроме, как убить его серебряным кинжалом, либо погибнуть самому, валиде!—с мрачной обречённостью заключил юноша тоном глубокой отрешённости, хотя, конечно, мудрая Хюррем Султан попыталась убедить сына в том, что ему нечего бояться, так как Повелитель уже активно ищет исцеление вместе с защитой для Шехзаде Баязеда, но хорошо понимала плачевное душевное состояние Селима, который, прекрасно понимал одно, что даже, если он и предпримет отчаянную попытку укрыться на окраине Империи, ничего не выйдет. Баязед всё равно найдёт и разорвёт его вклочья, свидетельницей чего стала дражайшая Санавбер Хатун, бесшумно вошедшая в покои к дражайшей покровительнице с почтительным поклоном в тот самый момент, когда та обсуждала с сыном весь этот кошмар, от чего у девушки «земля ушла из-под ног», а очаровательное лицо приобрело болезненную бледность от, переполнявшего её трепетную душу, обжигающего, словно лёд, ужаса, заставив потеряно выдохнуть: --Неужели нам с Его Султанским Высочеством Шехзаде Селимом не спастись от клыков оборотня, госпожа?!—чем и привлекла к себе внимание достопочтенной Султанши, заставив её, мгновенно опомниться и, выйдя из глубокой мрачной задумчивости, решительно произнести то, на что бы она никогда бы ни пошла, если бы её второй средний сын был бы обычным человеком, а не беспощадным ночным убийцей: --Успокойтесь, мои дорогие, и не переживайте! Лучше продолжайте любить друг друга и готовиться к рождению вашего малыша, а о Шехзаде Баязеде я сама позабочусь так, чтобы он не мешал вам жить спокойно! Если потребуется, я сама убью его!—что прозвучало, хотя очень обнадёживающе, но крайне сомнительно, учитывая то, кем является Шехзаде Баязед для их дражайшей валиде, из-за чего возлюбленные измождённо вздохнули, так и не выходя из глубокой мрачной задумчивости, в которой находились до сих пор. Но, а немного позже юная Санавбер уже вернулась в свои покои, где, сев на парчовую тахту, погрузилась в глубокую мрачную задумчивость о скором возвращении Шехзаде Баязеда из военного похода, куда он отправился вместе с отцом-Повелителем ещё три месяца тому назад, вернее даже сказать, юная девушка так и не выходила из мрака, но уже мысленно признавалась себе в том, что, отныне, спокойная жизнь для неё вместе с возлюбленным закончилась, а вместо неё начинается жесточайшая кровопролитная борьба за выживание, перед чем ей придётся забыть о своём ангельском добросердечном характере и, превратившись в отважную воительницу, вступить в отчаянную битву с исчадием ночи для того, чтобы, низвергнув его в преиподнюю, воцарить обратно мир с душевным благополучием, от понимания чего из её соблазнительной груди вырвался измождённый, полный невыносимой душевной печали, вздох, не укрывшийся от внимания, бесшумно вошедшей к ней, Нурбахар Хатун, которая почтительно поклонилась в знак искреннего почтения дражайшей фаворитке Шехзаде-регента и, уверенная в том, что та до сих пор никак не может прийти в себя после, крайне неприятного разговора с, уже изрядно надоевшей им всем, Фердевс Хатун, доброжелательно улыбаясь, заверила: --Можете, больше не переживать из-за постоянных нападок этой невоспитанной дерзкой девицы, госпожа. Вечером, как распорядилась достопочтенная Михримах Султан, она отправляется в ссылку в старый дворец, где Фердевс самое место!—чем и привлекла к себе внимание Санавбер Хатун, которая, вновь печально вздохнула и, выйдя, наконец, из глубокой мрачной задумчивости, внезапно вспомнила то, для чего приглашала к себе рабыню и, ответив ей взаимной доброжелательной улыбкой, душевно заверила: --Вечером я поговорю на счёт тебя с Шехзаде Селимом о том, чтобы именно ты стала его новой фавориткой, Нурбахар, ведь мне, отныне, категорически запрещено делить с ним ложе так, как полагается наложнице—это опасно для нашего с ним малыша, которого я ношу под сердцем. Конечно, понимая то, что мой возлюбленный теперь полностью становится доступен для других наложниц, причиняет невыносимые страдания моему сердцу с душой, ведь никакая любящая своего избранника женщина, отчаянно противится тому, что в постели возлюбленного теперь начнут бывать другие, падкие до власти, наложницы, но если Селим будет рядом с тобой, моя душа с сердцем будут спокойны.—благодаря чему, теперь пришла очередь Нурбахар Хатун погрузиться в глубокую мрачную задумчивость, с которой она, вновь почтительно откланялась и, получив молчаливое позволение от Санавбер Хатун, молча ушла, хорошо ощущая то, как сильно пылает от смущения её лицо, а трепетное сердце учащённо колотится в груди, оставляя, при этом собеседницу одну, с мрачной задумчивостью смотреть ей в след и, попивая шербет с успокоительными травами, сидеть на тахте, не обращая никакого внимания на, окутавшие её всю, словно мягкой тёплой шерстяной шалью, ласковыми золотыми солнечными лучами. Но, понимая, что, кроме неё никто не защитит её возлюбленного, Санавбер тяжело вздохнула и, грациозно поднявшись с тахты, подошла к одному из шкафчивов с вещами и, открыв его дверцу, принялась сконцентрированно в нём копаться, словно, что-то ища, что собственно, так и было, ведь она искала серебряный кинжал, который ей достался от покойной бабушки-ведуньи, заговорённый четырьмя стихиями на уничтожение различной нечисти, из-за чего увлеклась поисками так, что, совершенно не услышала того, как бесшумно отворились деревянные створки арочной двери, и в покои к дражайшей возлюбленной пришёл Шехзаде Селим, от внимания которого ни укрылось то, чем занята его избранница, что парня очень сильно заинтересовало, благодаря чему, он быстро подошёл к ней и, заключив в заботливые объятия, зарылся лицом в золотой шёлк шикарных волос, источающих головокружительный ягодный аромат, тихо выдохнул вопрос: --Что ты ищешь, душа моя?—что вызвало в юной девушке трепетный вздох, с которым она, наконец, найдя то, что искала, плавно обернулась к возлюбленному и, нежно обвив его мужественную шею изящными руками, чуть слышно выдохнула, при этом добровольно утопая в ласковой голубой бездне его глаз: --Бабушкин серебряный кинжал, убивающий всю нечисть, Шехзаде!—чем заставила парня удивлённо округлить глаза и, шутя заключить: --Которым ты собралась убить моего братца Шехзаде Баязеда! Ну-ну!—хотя смеяться над данной, очень жуткой ситуацией ему совершенно не хотелось по той лишь простой причине, что находился в растерянных чувствах, из-за которых даже не заметил того, как подошёл вместе с, держащей его за руку, Санавбер к, застелянному парчовым покрывалом, широкому ложу и, сев на его край, продолжили вести душевную беседу, не обратив внимания на то, что за окнами великолепного главного султанского и над всей османской столицей, плавно сгустились сумерки, и наступил вечер, собственно, как и на тихое потрескивание дров в камине, распространяющее по покоям приятное тепло и лёгкое медное мерцание. --Селим, это совсем не смешно!—шутливо пожюрила возлюбленного юная девушка, когда он с интересом принялся рассматривать серебряный кинжал, взятый из её рук, мысленно отмечая старательность с творческим подходом русского ювелира, создавшего этот магический шедевр, пока его красивое мужественное лицо, внезапно ни стало чрезвычайно серьёзным из-за того, что парень погрузился в глубокую мрачную задумчивость, продлившуюся до тех пор, пока он ни заключил с тяжёлым вздохом: --Пока не будем торопиться с его применением, Санавбер. Может быть, мы напрасно паникуем. Попробуем, уладить с Баязедом конфликт мирно.—с чем его дражайшая возлюбленная, непременно согласилась, хотя и продолжала находиться до сих пор в глубокой мрачной задумчивости, о чём свидетельствовали её периодические печальные вздохи, не дающие молодому Шехзаде-регенту никакого покоя, в связи с чем, он, не говоря больше ни единого слова, плавно и медленно дотянувшись до чувственных губ, воссоединился с возлюбленной в долгом, очень пламенном поцелуе. Вот только возлюбленные даже не догадывались о том, что, в данную минуту, преодолевшие общую комнату вместе с многочисленными мраморными коридорами, слегка придерживающая юбку шёлкового розовато-сиреневого, обшитого серебристым кружевом, платья, Нурбахар Хатун вместе с Эйджан Хатун, наконец, пришла в великолепные покои Баш Хасеки Шехзаде-регента Нурбану Султан, которая царственно восседала на тахте в лёгком медном мерцании, горящих в золотых канделябрах, свечей, с мрачной задумчивостью посматривая на небольшой пузырёк с ядом, что продлилось ровно до тех пор, пока она ни заметила присутствия своих преданных рабынь, из-за чего тяжело вздохнула и, медленно подняв на них изумрудные, обрамлённые густыми шелковистыми иссиня-чёрными ресницами, глаза, доброжелательно улыбнулась им обеим, но, продолжая оставаться, чрезвычайно серьёзной, одобрительно заметила: --Я так понимаю, ты уже заручилась доверием моей четырнадцатилетней соперницы, Хатун. Очень хорошо. Это, значительно развяжет нам руки в борьбе с ней, не говоря уже о том, что позволит отправить её внебытие.—чем вызвала огромное недоумение вместе с душевным потрясением у молоденькой собеседницы, которая уставилась на неё, как на ненормальную, но, постепенно собравшись с мыслями, спросила, как ей казалось, тихим приятным бархатистым голосом: --О чём это вы, Султанша? Я не понимаю вас.—что заставило кованую Нурбану загадочно улыбнуться, ведь она уже была полностью готова дать ответ на подобный вопрос служанки, в связи с чем не стала от неё ничего скрывать и, протянув ей пузырёк, любезно объяснила: --Вот возьми и подлей содержимое этого пузырька в еду к Санавбер Хатун при первой удобной возможности, особенно, когда она будет меньше всего ожидать подвоха от тебя. Возможно, ты спросишь о том, что это в пузырьке? Яд, который подействует ни сразу, а сначала спровоцирует выкидыш у русинки вместе с сильным кровотечением, от которого она и умрёт, тем-самым, уйдя с моей дороги к власти и сердцу Шехзаде Селима.—что повергло юную рабыню в ещё больший шок, чем минутой ранее, из-за чего она даже отшатнулась от, протянутой ей руки госпожи с ядом так, словно ошпарилась крутым кипятком, что, собственно по сути так и было и, лихорадочно отрицательно замотав головой, отвергла, произнеся, как ошалелая, лишь одно: --Нет, Султанша! Я ни за что не возьму на себя столь страшный грех и не пойду по трупам, как это делаете вы на протяжении этих последних двух лет!—за что и получила от Баш Хасеки звонкую отрезвляющую пощёчину с яростными словами: --Да, как ты, жалкая рабыня, смеешь говорить мне столь недопустимые слова?! Жить тебе надоело! Пошла вон отсюда!—на которые Нурбахар ответила почтительным поклоном, после которого стремительно ушла, продолжая, нервно дрожать от, переполнявшего её всю нервного потрясения, вернее сказать, она почти выбежала, провожаемая гневным взглядом Нурбану Султан, севшей обратно на тахту и погрузившись в глубокий мрак задумчивости. Оказавшись, наконец, в коридоре, Нурбахар инстинктивно прижалась к холодной мраморной стене для того, чтобы собраться с мыслями и решить, как ей поступить, хотя и, прекрасно понимала, что действовать сгоряча ни в коем случае нельзя, а надо всё тщательно продумать, но её, новообретённая подруга Санавбер Хатун, просто обязана узнать о том, что затевает с ней сделать Нурбану Султан, в связи с чем, тяжело вздохнула и решительно направилась в сторону покоев подруги, не обращая никакого внимания на, мгновенно окутавшую её бархатным покрывалом, полуночную тьму, разбавленную лишьтусклым серебристым светом полной луны, проникающим через арочные окна с решоткой, придавая обстановке мистический оттенок, что юную девушку, абсолютно не пугало, хотя за эти последние три дня она слышала пронзительный волчий вой, доносящийся откудато со стороны дворцового сада, что вызывало у всех дворцовых обитателей невыносимый страх и тревожные перешёптывания, чем, собственно говоря, в данную минуту занимались, стоявшие у самого выхода на балконную террасу, хранитель главных покоев Искандер-бей с ункяр-калфой Нигяр в тот самый момент, когда к ним, крайне бесшумно приблизилась Нурбахар Хатун, почтительно поклонившись в знак искреннего приветствия и пожелав им доброй ночи, осторожно спросила, предварительно извинившись за то, что вынуждено прервала их душевную беседу: --Нигяр-калфа, вы случайно не знаете о том, сможет ли меня сейчас принять Санавбер Хатун? Просто у меня к ней очень важное дело, из-за…—чем и привлекла к себе их внимание, заставив, мгновенно прервать душевный разговор, полный ужасных подозрений о том, что это за таинственный волк такой, не известно откуда взявшийся в столице Османской Империи и, всё с той же встревоженностью во взглядах переглянувшись, тяжело вздохнули. --Проводи Хатун в общую комнату, Нигяр-калфа! Нечего ей разгуливать по дворцу в одиночестве!—предостороженно приказал главной калфе хранитель покоев после того, как сообщил наложнице о том, что икбаль вместе с шехзаде Селимом уже крепко спят. Нигяр-калфа всё поняла и, почтительно откланявшись Искандеру-бею, повела подопечную в общую комнату, сопровождаемые парой чернокожих евнухов, провожаемые его одобрительным взглядом. Вот только дойти до общей комнаты они не успели из-за того, что, в эту самую минуту, они услышали пронзительный, леденящий хрупкую душу от невыносимого ужаса, сковавшего путников и не позволяющего им двинуться дальше, волчий вой, не говоря уже о, внезапно промелькнувшей тени какого-то огромного страшного зверя, похожего на волка, только двигающегося на двух задних лапах, по телосложению напоминая собой, человека, что заставило путников, внезапно остановиться и, переглянувшись между собой, начать перешёптываться: --Оборотень во дворце!--донеслось до, постепенно выходящей из оцепенения, Нурбахар Хатун, которая уже, тоже успела догадаться о том, что это за существо, перебежавшее им дорогу и скрывшееся в глубинах дворцовых коридоров. Вот только они даже подумать не могли о том, что из-за внезапного волчьего воя, раздавшегося в глубинах дворца, проснулись юные возлюбленные Шехзаде Селим с Санавбер Хатун, мгновенно вскочившие на постели и, встревоженно переглянувшись между собой, принялись с невыносимым ужасом в глазах осматриваться по сторонам и внимательно вслушиваться в, раздающиеся за пределами покоев, различные звуки, стараясь, при этом, ни произносить ни единого слова, выглядя очень бледными и напряжёнными, не говоря уже о том, что сердце в их груди заколотилось так сильно, что каждый его стут, эхом отдавался в ушах. --О, милостивый Аллах, откуда здесь волки во дворце!—громко выдохнула юная девушка, инстинктивно, начав искать кинжал, который перед сном спрятала под подушку, на всякий «пожарный» случай, что ни укрылось от внимания юного Шехзаде, уже начавшего догадываться о том, что, вполне возможно, это его брат Шехзаде Баязед вернулся в столицу из военного похода, но тогда, куда подевался их достопочтенный Повелитель Султан Сулейман? А, если они уже несколько дней как находятся в Эдирне и, пока не торопятся присоединиться к своим близким здесь во дворце Топкапы из-за того, что не хотят рисковать их жизнями? Что, вполне себе, вероятно и допустимо, в связи с чем из мужественной груди юноши вырвался измождённый вздох: --Не знаю, Санавбер! Не знаю!—с которым он осторожно выбрался из постели и, инстинктивно взяв с прикроватной тумбочки медный подсвечник, благо уже успел привыкнуть к, царящей в покоях, кромешной темноте, разбавленной лишь тусклым светом луны, проникающей в них через окно и балкон, вышел в коридор и принялся внимательно осматриваться по сторонам что продлилось ровно до тех пор, пока за его спиной ни раздолось зверинное злобное рычание, похожее на громкий храп, спящего человека, либо на пыхтение, давая парню понять о том, что чудовище находится за его спиной, из-за чего Селим судорожно сглотнул и, медленно обернувшись, увидел огромного чёрного волка, приготовившегося в любую минуту прыгнуть на него и разорвать в клочья, но почему-то медлил, словно раздумывая над тем, как ему поступить с жертвой, да и глаза волка, показались, уже морально смирившемуся с тем, что он сейчас умрёт, Селиму какими-то, до боли в душе знакомыми, человеческими. «Баязед! Брат, неужели это именно, ты!»--пронеслось в его светловолосой голове, но на его удивление, зверь услышал его мысли и виновато опустил голову, мгновенно передумав, нападать, что вызвало в Селиме вздох огромного облегчения, ведь чутьё с догадками не подвели его. Этим ночным оборотнем оказался его дражайший брат Шехзаде Баязед, проникший в главный дворец для того, чтобы увидеться со всеми своими горячо любимыми близкими перед тем, как окончательно венуться в Эдирне, где ему предстояло продолжать жить под бдительным наблюдением отцо-Повелителя и милой наставницы Раны Хатун, тоже волчицы, но опытной и за десять лет оборотничества, успевшей, научиться сдерживать волчью сущность, выпуская её лишь в самых крайних случаях, до тех пор, пока не перестанет быть опасным для окружающих. «Да, это я, брат! Не бойся меня! Я никогда не причиню вреда тем, кого люблю!»--утвердительно пронеслось в голове у волка в ответ на мысли старшего брата, что оказалось им прочитанно, но из-за, одолевших Селима, бурных чувств с эмоциями, вызванными, столь неожиданной встречей с братом, он потерял сознание, рухнув на холодный каменный пол, провалившись в глубокое беспамятство, чем ввёл брата-оборотня в состояние ошалелости, с которым он не нашёл ничего лучше кроме, как схватить его вместе с, налетевшей на него с подсвечником в руках, Санавбер Хатун, которую Баязеду пришлось вырубить и, закинув их себе на плечи, умчаться в ночь, а именно в Эдирне. Эдирне. Не известно, сколько времени прошло, но, когда Шехзаде Селим, наконец, очнулся, то ничего не мог понять о том, как вышло так, что он оказался в своих просторных покоях во дворце в Эдирне, лежащим в постели с дико, разрывающейся на части, от боли головой, окутанный лёгким медным мерцанием от, горящих в золотых кандерябрах, свечей, а над ним стоял, склонившись, Шехзаде Баязед, легонько трясший его за плечо со словами, полными добродушной шутливости: --Селим, ну хватит уже притворяться. Я же, прекрасно вижу то, что ты уже очухался.—что заставило юного престолонаследника тихо застонать от невыносимой ломоты во всём теле, причиной чего стало ночное путешествие из Стамбула в Эдирне, вися на мускулистом плече Баязеда-оборотня, чувствовавшего себя виноватым за, доставленное брату с его беременной наложницей, неудобстве. --Это не смешно, Баязед! Да и что я здесь делаю? Санавбер, наверное, с ума сходит от беспокойства за меня!—внезапно спохватившись, попытался узнать у брата юноша, мгновенно поднявшись с постели и принявшись, искать глазами свою одежду для того, чтобы немедленно одеться и отправиться в обратный путь до Стамбула и дворца Топкапы, чем и вызвал добродушную усмешку у брата, который уже захотел ему всё объяснить, но ничего не вышло по той лишь простой причине, что, в эту самую минуту, бесшумно распахнулись деревянные створки широкой арочной двери, и в покои к своему престолонаследнику царственно вошёл сам Великий Повелитель Османской Империи Султан Сулейман, выглядевший, весьма бодро и статно для своих сорока семи лет, облачённый в парчовое сиреневое и золотое шёлковое одеяние, не говоря уже о том, что выражающий крайнее недовольство за очередную дерзкую выходку среднего сына-оборотня в отношении шехзаде-регента с его беременной наложницей, из-за чего чего сверкнул на, игриво виновато потупившего взор Баязеда, склонившегося перед ним в почтительном поклоне и теребящего в руках спелое яблоко, которое взял из вазы на прикроватной тумбочке. --Баязед, что это ещё за дерзкая выходка! Я, конечно, всё понимаю о том, что ты за эти несколько месяцев соскучился по брату, но зачем его притаскивать сюда вместе с его наложницей столь неудобным образом!—гневно буркнул на сына Великолепный Султан Сулейман и, подойдя ближе к постели, куда вновь рухнул из-за невыносимого головокружения его заместитель по управлению Империей, проявляя искреннее душевное беспокойство, спросил: --Селим, ты как, сынок?—что вызвало в семнадцатилетнем Шехзаде измождённый вздох, с которым он, мгновенно закрыл глаза для того, чтобы хоть как-то унять сильное головокружение, успокоенный лишь тем, что его дражайшая возлюбленная находилась где-то здесь же во дворце, но его беспокоило то, как девушка перенесла ночной волчий забег Баязеда в её, весьма деликатном положении, из-за чего решительно произнёс: --Мне необходимо, немедленно увидеть мою дражайшую фаворитку Санавбер Хатун, Повелитель. Она беременна от меня, и я опасаюсь за то, как бы ночное приключение ни повредило бы нашему ребёнку.—что вызвало понимающий вздох у его дражайшего отца и брата, который шутливо обронил: --Да всё в порядке с твоей разъярённой тигрицей, правда, вот ребёнка вы потеряли! Мне жаль, но у твоей Хатун организм очень выносливый! Сможете ещё родить много детишек нашей династии!—из-за чего Селим ошалело уставился на брата вместе с Повелителем, утвердительно, но при этом, сочувственно вздохнувшего, легонько хлопая сына по мускулистому плечу со словами искреннего утешения: --Мне очень жаль, Селим! Крепись!—и, не говоря больше ни единого слова, молча развернулся и ушёл вместе с Баязедом, продолжая, его справедливо ругать за оплошность, стоявшую Селиму с наложницей невосполнимой утраты их малыша. Шехзаде Баязед не обманул брата, сказав, что за Санавбер Хатун присматривает Рана Хатун. Так и было на самом деле. Рана Хатун действительно находилась у постели, до сих пор крепко спавшей из-за лекарственных средств, которые несчастной юной наложнице дала главная дворцовая акушерка для того, чтобы та как можно скорее поправилась после выкидыша, за что Рана вместе с Повелителем неоднократно корили Шехзаде Баязеда, ведь он повёл себя по отношению к старшему брату с его фавориткой неосмотрительно и крайне небрежно. И вот, теперь. Когда Рана Хатун сидела на небольшой, обитой светлой парчой, позолоченной банкетке, погружённая в глубокую мрачную задумчивость, до её музыкального слуха донёсся тихий стон, постепенно пробуждающейся, любимицы Шехзаде Селима, которая через силу разомкнула ещё сонные голубые глаза, не понимая того, где она находится и как здесь оказалась, не говоря уже о том, почему потеряла ребёнка, но постепенно память начала возвращаться к Санавбер, а вместе с ней и праведный гнев на Шехзаде Баязеда. --Ну, наконец-то, ты проснулась, Санавбер Хатун!—со вздохом искреннего облегчения произнесла Рана Хатун, чем привлекла к себе внимание юной девушки, с интересом начавшей, осматриваться по сторонам, мысленно отмечая, что, выполненные в розовых и мятных тонах покои для фавориток, хотя и скромно обставлены, но всё равно уютные, но успевшей одобрительно кивнуть с доброжелательными словами: --Добрый вечер, Рана. Я тебе искренне благодарна за заботу, но мне необходимо, немедленно увидеть моего Шехзаде.—и, не говоря больше ни единого слова, внезапно села на кровати, не обращая внимания на ещё, продолжающую действовать на неё лёгкую слабость, наконец, встала и, расправив складки на юбке шёлкового платья нежного голубого цвета, направилась к выходу, провожаемая потрясённым взглядом своей заботливой сиделки, которой была искренне благодарна за моральную поддержку, что продлилось не долго, ведь, внезапно опомнившаяся фаворитка Шехзаде Баязеда окликнула, новообретённую подругу: --Куда, же ты, Санавбер, ведь ты ещё не до конца поправилась! Немедленно вернись в постель! С шехзаде Селимом всё хорошо. Он находится в своих покоях.—чем и заставила девушку, мгновенно остановиться и, медленно обернувшись на, стоявшую перед ней хорошенькую семнадцатилетнюю шатенку с выразительными добрыми серо-голубыми глазами, одетую в простенькое бордовое платье, прошептав лишь одно: --Я хочу сама в этом убедиться, иначе моя душа не сможет найти покоя.—и, не говоря больше ни единого слова, ушла, оставляя Рану в гордом одиночестве стоять и смотреть ей в след. Оказавшись, наконец-то в дворцовом коридоре, залитом тусклым светом горящих настенных факелов, юная девушка стремительно направилась в сторону покоев дражайшего возлюбленного, благо о месте их нахождения она узнала от одного из гаремных стражноков, к которому подошла сразу, как вышла в общую комнату для гаремной челяди. И вот, когда девушка уже вышла из гарема и прошла немного по мужской части великолепного дворца, она встретилась с самим Повелителем, который, вероятно, шёл из покоев своего престолонаследника, погружённый в глубокую мрачную задумчивость о том, как ему теперь поступить с сыном и его фавориткой, прекрасно понимая, что оставлять их здесь, ни в коем случае нельзя для их же общего блага, но и возвращать в Топкапы, тоже, ведь там, узнав о том, что у дражайшей фаворитки Шехзаде Селима случился выкидыш, пусть и по вине Шехзаде Баязеда, его горячо любимая Хасеки Хюррем Султан, непременно обвинят во всём несчастную Санавбер Хатун и, не разобравшись в данной проблеме, сошлют во дворец плача, а затем выдадут замуж, сделав обоих возлюбленных до конца жизни несчастными, чего Султан Сулейман не мог, да и не хотел допускать, в связи с чем, тяжело вздохнув, поровнялся с, уже остановившейся в почтительном поклоне, наложницей и, одарив её, доброжелательной улыбкой, решительно произнёс: --Отныне, ты больше не рабыня, Санавбер Хатун! Ты, свободна! Ты, свободна! Ты, свободна! Утром я отправлю письмо голубиной почтой в главный дворец с распоряжением для моей Хасеки Хюррем о том, чтобы она готовила вашу с Шехзаде Селимом свадьбу! Я лично буду представлять моего сына на заключении никяха!—что вызвало у девушки лёгкий румянец искреннего смущения, во время которого она хорошо ощущала то, как учащённо колотится в груди её разгорячённое трепетное сердце, а соблазнительные чувственные губы расплываются в благодарственной улыбке, во время чего она чуть слышно выдохнула: --Можете быть спокойны, Повелитель, ибо я не разочарую, оказанного мне, вами доверия и буду находиться рядом с Шехзаде Селимом всегда, разделяя его радости и утешая во время горестей!—с жаром поцеловав руку властелину, который одобрительно кивнул, но, заметив, бесшумно к ним приблизившегося, самого главного виновника их душевного разговора, одобрительно кивнул ему, тем-самым позволяя, приблизиться, что юноша и сделал, незамедлительно, благодаря чему, его возлюбленная, мгновенно и не говоря ни единого слова, с тихим трепетным вздохом обняла его, до сих пор не веря в то, что теперь она больше не рабыня, а возлюбленная невеста дражайшему сердечному избраннику, за чем внимательно проследил Султан Сулейман, сказавший сыну на прощание лишь одно: --Утром, перед намазом, зайди ко мне, Селим! Я как раз подготовлю вольную для твоей будущей жены Санавбер Хасеки!—после чего ушёл, провожаемый, немного потрясённым, но восторженным взглядом возлюбленной юной пары, до сих пор не в силах поверить в собственное огромное счастье и находясь в состоянии эйфарии. Но, а утром, когда первые яркие солнечные лучи проникли во все помещения великолепного дворца в Эдирне, озарив всё вокруг ярким золотисто-медным блеском, Шехзаде Селим, как и обещал дражайшему отцу-властелину, пришёл к нему в покои в тот самый момент, когда тот, погружённый в глубокую мрачную задумчивость, ставил свою личную печать на вольной грамоте для невесты горячо любимого приемника и заворачивал её в трубочку, которую бережно сложил в золотой футляр для писем, но, заметив присутствие в покоях сына, почтительно ему поклонившегося и пожелавшего доброго дня, позволительно кивнул со словами: --Возможно, тебе никак не давало покоя то, почему я, вдруг решил поступить таким образом с тобой и твоей невестой, Селим?!—и, получив от сына положительный кивок головы с тихим понимающим вздохом: --Да, Повелитель! Мы с моей Санавбер примим любое ваше решение, так как они справедливы, всегда, а мы не имеем никакого права для того, чтобы их оспаривать! Мы ваши покорные рабы!—чем вызвал у мудрого Султана Сулеймана добродушную улыбку, после чего одобрительно кивнул и продолжил, уже плавно перейдя к делу, из-за чего его всегда послушный и скромный сын, инстинктивно затаил дыхание, не смея вздохнуть и нарушить мудрые изречения дражайшего отца, которого искренне и, очень трепетно любил и уважал, умея, различать то, кто сейчас перед ним; заботливый любящий отец или грозный, но справедливый Повелитель, что Сулейману, очень нравилось и вызывало спокойствие с уверенностью в том, что его любимый кроткий сын Шехзаде Селим никогда не поднимется против него: --Я объясню. Просто я понял, что вы никак не сможете друг без друга, не говоря уже о том, что над вашим счастьем нависла страшная угроза предстоящей разлуки, ведь, если взять во внимание суровые законы гарема, по возвращении в Топкапы, вы будете разлучены, ведь твоя возлюбленная не смогла уберечь от гибели ваше ещё нерождённое дитя, независимо от того, что послужило причиной выкидыша. Её сошлют во дворец плача, где она пробудет до того дня, пока её ни выдадут замуж за кого-нибудь из ремесленников, а тебе подберут новую наложницу. Как говорится, в гареме нет места для чистой и искренней любви. Конечно, вы станете отчаянно бороться друг за друга, что приведёт вас обоих к гибели, что я и хочу предотвратить, подобным решением, так как сам пламенно люблю вашу с Баязедом валиде и знаю о том, как это невыносимо больно, когда любимая находится вдали от тебя.—и, выдержав короткую паузу, вновь тяжело вздохнув, вручил ошеломлённому приемнику золотой футляр с вольной грамотой для его невесты, внимательно проследив за тем, как до сих пор, пребывающий в глубоком шоке, юноша, молчаливо взял из его рук драгоценный свёрток и спрятал во внутреннем кармане парчового кафтана тёмного бирюзового цвета, но, продолжая трепетать от, одолевающих его пламенных чувств, благодарственно поцеловал полы бархатного, имеющего хвойный оттенок отцовского кафтана с парчовыми вставками, что вызвало в Падишахе понимающий вздох, с которым он легонько пару раз хлопнул сына по мускулистому плечу и, наконец, встав с парчовой тахты, где до сих пор сидел и, не говоря больше ни единого слова, поднял его с колен и отправился вместе с ним на утренний намаз в придворцовую мечеть, сопровождаемые стражниками и Шехзаде Баязедом, продолжая, при этом обсуждать предстоящее семейное торжество, с приближением которого брата искренне поздравил Шехзаде Баязед. Топкапы. Стамбул. Вот только никто из них даже не догадывался о том, что во дворце Топкапы Нурбану Султан, тоже не дремлет, из-за чего, сразу после утреннего намаза и перед самым завтраком заявилась к «дражайшей» свекрови с официальным визитом, для того, чтобы попытаться призвать её на свою сторону, в связи с чем, почтительно ей поклонилась и, пожелав доброго дня, смиренно принялась ждать момента, когда достопочтенная Хасеки Султана Сулеймана Хюррем Султан, наконец, соизволит обратить на неё своё Высочайшее внимание, что позволит, облачённой в шёлковое синее платье с серебристым орнаментом, Баш Хасеки главного Престолонаследника перейти к истинной причине столь раннего прихода. Ждать пришлось не долго из-за того, что Великая Султанша, уже успев заметить присутствие у себя в покоях «горячо любимой» невестки, тяжело вздохнула и, проявляя искреннее внимание, поинтересовалась: --И тебе, Нурбану, доброго дня! Зачем пришла? Какая очередная «головная боль» не даёт тебе покоя и не позволяет заниматься детьми?—что вызвало у молоденькой Султанши тихий вздох огромного облегчения, с которым она скромно улыбнулась свекрови и, выдержав короткую паузу, собралась с мыслями и, ничего не скрывая, заговорила очень душевно, смутно надеясь на её взаимопонимание вместе с согласием: --Вот, вы вместе с нашей дражайшей Михримах Султан во всём поддерживаете и покровительствуете этой бесправной русской рабыне по имени Санавбер, унижая и всячески обращая в прах все мои искренние деяния, идущие на благо династии и особенно престолонаследника, хотя я являюсь его Баш Хасеки и матерью, пока ещё единственного Шехзаде, то есть вашего с ней внука и племянника Шехзаде Мурада, а, что эта девочка?! Она себя ещё никак не проявила! Да и проявит, ли вообще—долгий вопрос! Вдруг, она вам солгала о том, что беременна?! Может, у неё и нет больше никакой беременности, а как мы знаем, по закону гарема, её необходимо отдалить от Шехзаде Селима и выдать замуж за какого-нибудь ремесленника! Поймите, я вам совсем не враг! Наоборот, я всем сердцем и душой желаю того, чтобы наш дражайший Шехзаде Селим был счастлив и не знал ни в чём нужды! Зачем вы отталкиваете меня и лишаете поддержки с душевным теплом?!—чем и вызвала в достопочтенной свекрови первоначальный порыв, незамедлительно дать наглой невестке звонкую пощёчину и, накричав на неё за непростительную дерзость в разговоре с ней, указать на место, после чего, прогнать прочь из главного дворца, сослав в самый дальний край Империи, но, потом вспомнив то, как с ней, же самой поступила десять лет тому назад покойная Валиде Хавса Султан за именно такую, же отчаянную попытку к призыву на душевную откровенность с моральной поддержкой, мгновенно отказалась от бурного порыва и, постепенно угомоня в себе праведный гнев, понимающе вздохнула и, сохраняя в себе здравый смысл, миролюбиво заключила: --Я подумаю над твоими словами, Нурбану! А теперь иди к детям и занимайся ими! Султанша света всё поняла и, вновь вздохнув с искренним облегчением, почтительно откланялась свекрови и собралась уже было, покинуть её покои, как, в эту самую минуту, к ним прибежал, чем-то очень сильно ошеломлённый, кизляр-ага Сюмбюль, который почтительно поклонился обеим госпожам и, протянув достопочтенной Хюррем Султан золотой футляр с печатью Повелителя, отошёл в сторону и принялся внимательно наблюдать за тем, как их валиде принялась, очень сконцентрировано читать содержимое письма, а её красивое румяное лицо озаряться искренней радостью за юную подопечную и старшего сына, что вызвало огромное негодование у её невестки, заставив Нурбану изумлённо и ничего не понимая, переглянуться с кизляром-агой, пока ни услышала восторженные слова госпожи: --Повелитель вместе с сыновьями и Санавбер Хатун находятся во дворце в Эдирне, откуда шлёт нам своё повеление о том, чтобы мы, незамедлительно начали активную подготовку к никяху Шехзаде Селима с Санавбер Хатун, которой он подписал и вручил вольную грамоту!—которые повергли Нурбану Султан в праведный гнев, переполнивший её всю на столько сильно, что искал немедленного выхода, в связи с чем она, мгновенно, вновь почтительно откланялась и ушла, прекрасно понимая то, что никому уже нет до неё никакого дела, что, собственно так и было. При этом, Нурбану бежала, ничего не видя перед собой из-за, застлавших плотной пеленой ясные изумрудные глаза, горьких слёз, медленно стекающих по её ремяным бархатистым щекам тонкими ручьями, даже не заметив того, как выбежала в дворцовый сад и едва не столкнулась с, праздно прогуливающимся по нему, пребывая в глубокой мрачной задумчивости, Газанфером-агой, мысли которого занимала сама Нурбану, хотя и понимал, что это запрещено под знаком смерти, но, что делать, если безнадёжно и пламенно любишь! Ничего. Страдать и наблюдать за тем, как твою любимую унижают и оскорбляют, ни во что, не ставя все родственники её господина, то есть наследника Османского трона, не в силах её никак защитить, а всё из-за того, что Газанфер—раб и евнух гарема, от понимания чего, молодой человек тяжело вздохнул, мысленно признаваясь в собственной беспомощности, что ни укрылось от внимания, ошалело подбежавшей к нему, горько рыдающей, Нурбану Султан, которую он лишь слегка придержал заботливой сильной рукой, тем-самым немного притормозив и позволив ей, немного успокоиться и, собравшись с мыслями, воинственно произнести: --Шехзаде Селим отказался от меня, окончательно тем, что дал этой русской рабыне-выскочке вольную и собирается в ближайшие дни заключить с ней никях, хотя матерью его единственного наследника являюсь именно я, Нурбану, ну раз так, значит, пора ему отомстить за это, Газанфер! Мы заставим Селима гореть так, как сейчас горю я!—чем повергла в глубокий шок преданного слугу, заставив его, ошарашенно уставиться на неё и спросить: --Что вы задумали, госпожа!—благодаря чему, мстительная Баш Хасеки протянула слуге золотой футляр с личной печатью бывшего возлюбленного, слепок которой и копию сделала ещё вчера днём, незаметно пробравшись в покои к нему. --Вот. Это письмо Шехзаде Селима к персидскому Шаху Тахмаспу с просьбой о заключении мира, конечно, сфабрикованное мною, но это не важно. Главное, что, когда оно попадёт в руки к Повелителю, Шехзаде Селим, мгновенно окажется в сильной опале, если ни с удавкой на шее!—чуть слышно произнесла Баш Хасеки, коварно слуге, при этом, улыбаясь, что потрясло его ещё больше, но, понимая, что спорить и переубеждать Султаншу бесполезно, Газанфер взял из её рук футляр для Падишаха и вложил его во внутренний карман, решив по возможности бросить послание в камин для избежания проблем, в смутной надежде на то, что госпожа, хотя и разгневается на него, но потом ещё неоднократно поблагодарит его за то, что отказался бросать их всех во главе с Шехзаде Селимом в огонь султанского гнева, что оказалось одобрено положительным кивком черноволосой головы Нурбану Султан, не обращающей никакого внимания на приятное прохладное дуновение лёгкого ветерка, донёсшегося до них с берегов Босфора, окутавшего их, словно шёлковым покрывалом, невольной свидетельницей чего стала, бесшумно приблизившаяся к ним, Джанфеде-калфа, которая, к своему несказанному ужасу, услышала весь их разговор и подала знак Газанферу о том, чтобы он ни в коем случае не отправлял письмо к Повелителю, хотя тот итак уже решил этого ни в коем случае не делать, о чём, незаметно от Султанши положительно кивнув калфе., вызвав у той вздох огромного облегчения. Вот только никто из них даже не догадывался о том, что, в эту самую минуту, в своих великолепных покоях достопочтенные Хюррем и Михримах Султан душевно беседовали с Нурбахар Хатун, присягнувшей им на верность, вернее сказать, девушку привёл к госпожам кизляр-ага Сюмбюль, который ещё наконуне рассказал им о том, что Нурбану Султан отвергла свою служанку по той лишь причине, что та отказалась выполнять одно из её коварных поручений, что очень сильно заинтересовало Хасеки Хюррем, которую искренне обрадовало то, что невестка из-за собственного коварства с глупостью сама отталкивает от себя преданных людей, которым невыносимо сильно претит любое проявление неоправданной жестокости, благодаря чему, юная Нурбахар Хатун и оказалась в поле внимания главной Хасеки Султана Сулеймана вместе с его дочерью. --Не растраивайся, Нурбахар! То, что тебя отвергла Нурбану Султан из-за того, что ты отказалась быть у неё на побегушках, это она сделала лишь во вред себе самой, ведь: рано или поздно, она отравится собственным ядом, что уже происходит, медленно, но верно!—доброжелательно улыбаясь наложнице, подбодрила её Хюррем Султан, которая сегодня была одета в шикарное шёлкое тёмное бирюзовое платье с парчовым зеленовато-морским безрукавным кафтаном, при этом легонько каснувшись изящной, но холодной, как лёд, бледной руки очаровательной юной собеседницы, что позволило той, печально вздохнуть и, собравшись, постепенно с мыслями, медленно поднять выразительные глаза на достопочтенную госпожу и потрясённо произнести: --Госпожа, я не понимаю одного, как можно человеку жить одной лишь бесконечной и неоправданной ненавистью ко всем, как это делает Баш Хасеки Нурбану Султан!—что напоминало душевный крик невыносимого отчаяния, заставивший Хюррем с Михримах Султан понимающе переглянуться между собой и тяжело вздохнуть, хотя они не были удивлены такому ужасному поступку «дражайней» невестки, которую, единогласно решили не допускать к управлению гаремом Шехзаде Селима любыми всеми доступными способами, а, наоборот приложить все усилия для того, чтобы отправить Нурбану в небытие и как можно скорее, но, понимая, что их общее мрачное молчание затянулось очень сильно, наконец, решили нарушить его. --Я так понимаю, что мой дражайший брат Шехзаде Селим не может делить ложе со своей дражайшей фавориткой Санавбер Хатун до того счастливого дня, когда ни заключится их никях, вернее сказать, это знаменательное событие произойдёт уже со дня на день и вернуться они все сюда «свадебным поездом» и будет все эти, оставшиеся до никяха, дни, хранить верность возлюбленной, что похвально и вызывает уважение к нему, но мы должны позаботиться о том, чтобы, помимо Михрибану и Эсмы Хатун, Санавбер прислуживали ещё и другие самые преданные нам и ей люди, куда войдёшь и ты, Нурбахар.—тщательно всё продумав и согласовав с матерью, ещё утром, заключила Михримах Султан, тем-самым отпуская подопечную в общую комнату для того, чтобы она вместе с, уже отобранными ею ранее, преданными слугами с рабынями отправилась заниматься подготовкой покоев для главной Хасеки Шехзаде Селима, куда новоиспечённая Султанша въедет по возвращении из Эдирне. Девушка всё поняла и, почтительно откланявшись, ушла. Эдирне. Дворец. А между тем, что, же касается четырнадцатилетней сопернице, излучающей свет, Баш Хасеки семнадцатилетнего Престолонаследника Санавбер Хатун, которая стояла у окна в покоях дражайшего возлюбленного и с мрачной глубокой задумчивостью смотрела на, залитый яркими солнечными лучами, дворцовый сад через золотую решотку, периодически печально вздыхая, но с мрачными мыслями девушка ничего не могла поделать, а они постоянно проносились вокруг, внезапно ворвавшегося в её с Селимом жизнь, Шехзаде Баязеде, к которому не испытывала ничего, кроме искреннего недоверия с настороженностью, благодаря чему из её упругой соблазнительной, хорошо приподнятой, груди вырвался очередной измождённый вздох, не укрывшийся от внимания, бесшумно вернувшегося в свои покои, Шехзаде Селима, предварительно открывшего одну из деревянных створок арочной двери и плавной уверенной походкой вошедшего вовнутрь с золотым футляром в сильных руках, который держал крайне бережно, словно боясь, причинить вред по-неосторожности, в связи с чем, понимающе вздохнул и, случайно догадавшись о ходе мыслей дражайшей возлюбленной, поделился своими душевными переживаниями по данному вопросу: --Я прекрасно понимаю о том, что ты совсем не доверяешь моему брату Шехзаде Баязеду из-за того, что он сделал с нами позапрошлой ночью, что, вполне себе справедливо и оправданно, Санавбер, ведь всё это время мы с ним являлись злейшими врагами, да и сейчас ещё не известно, как сложатся мои с ним дальнейшие отношения, учитывая его теперешнее состояние, но на протяжении всего того времени, что мы провели с ним и Повелителем в придворцовой мечети, нам удалось немного пообщаться друг с другом и, конечно, как мне показалось, он, вполне себе, миролюбив и благосклонен к нашему примирению.—что вызвало в юной девушке глубокий вздох искреннего облегчения, с которым она, хотя и, продолжая, оставаться бдительной, провозгласила: --Слава всемилостивому Аллаху!—во время чего юноша вручил ей футляр с восторженными словами: --Это твоя вольная грамота, сердце моё! Отныне над тобой никто больше не властен, кроме меня с Повелителем!—что подтверждалось счастливым блеском в его серо-голубых глазах и радостной улыбке, озарившей красивое лицо молодого парня, что нельзя было сказать о его дражайшей юной возлюбленной, находящейся в состоянии лёгкой ошеломлённости, с которой она дрожащими от, переполнявших её всю, бурных чувств, руками взяла футляр и, незамедлительно вскрыв его, вынула заветную грамоту и, развернув её, несколько раз прочла для того, чтобы убедиться в том, что это не сон, после чего, сама того не заметив как, плавно опустилась на, стоявшую рядом, банкетку по той лишь причине, что ноги стали совсем, как ватные, а из ясных глаз потекли слёзы искренней радости, с которой она произнесла, словно на одном дыхании: --Так это, что же получается, что я теперь становлюсь равной Нурбану Султан, и она не посмеет причинить мне никакого вреда, Селим!?—что парень подтвердил в виде медленного положительного кивка головы, плавно сев рядом с возлюбленной на соседнюю банкетку и крепко сжав её руку в своей, благодаря чему юная девушка, вновь тяжело вздохнула и, не говоря больше ни единого слова, инстинктивно прижалась к мужественной мускулистой грудидражайшего возлюбленного, позволяя ему, заботливо обнять её, что он с огромным наслаждением сделал. Вот только возлюбленные даже не догадывались о том, что Великий Султан Сулейман решил не откладывать с никяхом дражайшего приемника и, вызвав во дворец городского главного кадия вместе с муфтием, поговорил с ними по душам, но, а затем вместе с ними перешёл к торжественной церемонии никяха, став свидетелем сына, то есть Шехзаде Селима, а свидетелем Санавбер Хатун, соответственно стал его другой сын, то есть Шехзаде Баязед, предварительно отдав распоряжения гаремной челяди о том, чтобы они облачали возлюбленную пару в свадебные одеяния, в которых те отправятся в главный столичный дворец сразу после того, как завершится церемония заключения священного никяха. Благодаря чему и спустя немного времени, юная возлюбленная Шехзаде Селима уже стояла в общей комнате султанского гарема дворца в Эдирне, окружённая рабынями, которые помогали ей облачиться в шикарный свадебный наряд, выполненный из алого шёлка с парчой и золотой вышивкой, утопая в ярких золотисто-медных лучах, заходящего за линию горизонта, ласкового летнего солнца, но радости на её красивом лице не было из-за того, что его наполняло невыносимое беспокойство за их с Селимом благополучие, хорошо уверенная в том, что мстительная Баш Хасеки, которая, отныне отходит на второй план по сравнению с ней, ни за что не простит им этого и непременно отомстит, что привело к тому, что из груди новоиспечённой главной Хасеки вырвался печальный вздох, полный огромного душевного измождения, что ни укрылось от внимания чуткой Раны Хатун—дражайшей фаворитки Шехзаде Баязеда, находящейся возле неё. --Не переживай, Санавбер! Нурбану, по сравнению с тобой—никто, хотя и мать, пока ещё единственного наследника твоего возлюбленного Шехзаде, ведь даже, если она вздумает подставить Селима так, что Повелитель прикажет казнить беднягу, прежде всего она уничтожит себя, ведь тогда её сына тоже казнят, а её сошлют в старый дворец. Только Повелитель слишком мудрый и справедливый для того, чтобы, не разобравшись, отправить на смерть единственного Престолонаследника, обрекая Империю на хаос!—с понимающим вздохом мудро рассудила она, морально поддерживая подругу, благодаря чему они мгновенно переглянулись между собой и, немного взбодрившись, хотя это и получилось, крайне не легко, особенно для четырнадцатилетней Санавбер, захотели сказать что-то ещё друг другу, как, в эту самую минуту, распахнулись деревянные створки широкой двери, и в гарем вошёл Повелитель, одетый в одеяния для особых торжеств и, стремительно подойдя к, новоиспечённой, стоявшей в почтительном поклоне, затаив дыхание и не смея, поднять на него взгляд, невестке, доброжелательно девушке, при этом улыбаясь, радушно поздравил её с, заключённым только что никяхом и, не говоря больше ни единого слова, подарил ей великолепное бриллиантовое колье с тремя тюльпанами из рубинов и изумрудов, которое, крайне бережно надел девушке на утончённую, подобно лебединой, шею, после чего крепко обнял по-отечески и, пожелав долгой счастливой семейной жизни с его семнадцатилетним приемником, позволил выйти на балкон, где сейчас находились оба брата Шехзаде Селим с Баязедом. Санавбер всё поняла и, поцеловав Властелину руку в знак искреннего почтения с преданностью, откланялась и, слегка придерживая пышную юбку шикарного платья, отправилась на балкон, хорошо ощущая то, как учащённо колотится в груди трепетное сердце, а бархатистые щёки пылают румянцем смущения, провожаемая ласковым взглядом Султана Сулеймана. Внутреннее чутьё, касаемое пребывания Шехзаде Селима вместе с братом на балконе главных покоев роскошного султанского загородного дворца, не подвело юную новоиспечённую Султаншу, ведь юноши действительно находились там и, вальяжно восседая на парчовой тахте, окутанные приятной лёгкой вечерней прохладой, не говоря уже о том, что залитые яркими лучами, уходящего за линию горизонта, солнца, вели душевную беседу, во время которой Шехзаде Баязед, ничего не скрывая от старшего брата, душевно рассказал ему о том, для чего их отец-Повелитель позвал его днём в дворцовый сад в беседку, откуда Селим и узнал, что стал законным мужем для своей горячо любимой юной возлюбленной Санавбер, что заставило его, разгорячённое от огромной радости, трепетное сердце учащённо забиться в мужественной мускулистой груди, а ясные голубые глаза заблестеть слезами искреннего восторга, при этом его душа готова была воспарить к безгрешным небесам, что выдавалось на лице в виде смущённого румянца, что нельзя было сказать о его брате, то есть о Шехзаде Баязеде, не понимающего одного, для чего молодожёнам надо покидать этот дворец на ночь глядя. --Лучше бы Повелитель позволил бы тебе с твоей благоверной жёнушкой провести вашу брачную ночь здесь, учитывая то, что сегодня опять взойдёт на небосклоне полная луна, братец!—с какой-то невыносимой опаской в приятном бархатистом голосе посетовал Шехзаде Баязед, лениво попивая ягодный шербет из медного кубка, чем вызвал понимающую усмешку у своего брата, легкомысленно произнёсшего: --Но, ведь согласись с тем, что проводить жаркий хальвет в шатре посреди ночной степи—ужасно романтично, да и на счёт двух оборотней, то есть тебя с Раной Хатун я уверен на сто процентов в том, что вы нас с Санавбер не загрызёте!—что заставило Баязеда звонко рассмеяться в ответ, что оказалось беззаботно подхвачено Селимом, из-за чего парни так увлеклись душевным общением друг с другом, что даже не заметили того, как на балкон бесшумно вышла их дражайшая новоиспечённая родственница Санавбер Султан, которая почтительно им обоим поклонилась в знак искреннего приветствия, продолжая, пылать румянцем смущения и чувствовать себя немного скованно и застенчиво. --Желаю Вам доброй второй половины дня, многоуважаемые Шехзаде!—чуть слышно выдохнула она, что оказалось, отчётливо расслышанно Шехзаде Баязедом, который, почувствовав себя, в данную минуту, здесь лишним, доброжелательно кивнул юной девушке и со словами: --Ну, я, пожалуй, пойду и не буду мешать молодожонам!—покинул балкон, провожаемый благодарственным взглядом возлюбленной пары, которая, выждав немного, стремительно подошла друг к другу и, не говоря ни единого слова, обнялась и воссоединилась в очень трепетном нежном поцелуе, который, казалось, будет длиться целую вечность.