Феникс

Сигарета дымила, крошечный огонёк слабо искрил, неспособный пронзить кромешный ночной мрак этого богом забытого городишки на самом северном острове Японии. Ветер сегодня казался холодным, и та часть лица, ещё способная ощущать что-то, заледенела. Сегодня хрен-знает-какая годовщина того события, которое хотелось бы забыть. Возможно поэтому его посетило то самое меланхолично-поганое настроение, которое Даби ненавидел. Никаких сомнений в выбранном пути. Нет. Возникни у него нечто подобное, он бы захотел сам себе перерезать глотку или сжечь всё, что там ещё осталось целого так, чтобы навсегда онеметь. Скорее стоило винить воспоминания, которые могли бы быть хорошими, если бы не добрая тысяча «но» и отвращение, которое он питал к самому себе из прошлого. Всё же, как ни крути, не всё в его жизни было сплошным дерьмом. Всего лишь три четверти. Мать, слабовольная, не слишком уверенная в себе девушка, младший понимающий брат, милая угодливая глядящая с неуверенностью на мир сестра и самый младший, надежда отца. Эмоции, спутанные, жгучие и яркие, подступили к горлу бушующим пламенем. Даби сплюнул слюну на землю. Вкусовые рецепторы работали не всегда после восстановления челюсти. Вот и сейчас он практически не ощутил горечь. Вроде должно называться так. Ситуация забавляла его. Однако сейчас всё медленно двигалось к тому итогу, которого он желал всем сердцем. Все игроки заняли свои места. Осталось лишь расслабиться и наблюдать, чтобы вмешаться в переломный момент. Какой именно он поймёт по ситуации. Не слишком понятно, когда герои решатся действовать, но, если совершить что-то опрометчивое, птичка вспорхнёт и всё испортит. Даби не собирался играть в дружбу с остальными из Освободительного Фронта или бывшей Лиги, и не то, чтобы их жизни волновали его хоть в малейшей степени, но всё же он предпочёл бы больше возможностей для их общей победы. Они и без того в меньшинстве, чтобы давать Героям лишнее преимущество. Впрочем, если всё пройдёт по плану, он ещё сумеет отыграться. Он стряхнул пепел на тротуар и снова затянулся. Вкуса он не чувствовал, но отголоски ощущений приносили какое-то странное успокоение. Дым и огонь вообще помогали, позволяли удерживать распадающийся рассудок в относительном порядке. Синие язычки пламени заплясали на обнажённой коже, и Даби сделал глубокий вдох. – Чтобы возвыситься, сперва нужно сгореть дотла, – шептал он одними губами, концентрируясь на поднимающемся дымке от сигареты, помимо воли уносясь мыслями туда, где все иллюзии казались неподдельно настоящими. В то время, где он, покривив душой, Даби мог признать, отчасти был счастлив. В то время, которое сгинуло в пламени вместе с ним. «Я верю в тебя, Тойя. Ты – моя надежда». «Ты лучший сын, которого я мог бы пожелать». «Ты обязательно станешь Номером Один. Это твоя судьба». Тойя слышал об этом с самого раннего детства, и он искренне, очень искренне восхищался отцом. В его глазах именно он был самым сильным, самым лучшим героем. И никакой Всемогущий не мог затмить этот образ в его глазах. Мальчик не слишком понимал, почему отцу настолько важно оказаться на первом месте. Да он и не думал об этом никогда. Просто верил в то, что может оправдать его ожидания. Да и какой ребёнок не хочет стать Героем? А у него, у сына Старателя, есть настоящий шанс! Несмотря на то, что отец был строг, и тренировки порой затягивались до поздней ночи, он не жаловался. Ведь Тойя сам этого желал. Стать лучшим. Самым лучшим. Самым сильным. Самым первым. Чтобы мама, Нацуо и Фуюми им гордились. И, разумеется, чтобы отец посмотрел на него полным одобрения взглядом. Тем самым взглядом, от которого внутри всё переворачивается от восторга, и хочется задыхаться от радости, будто внутри воздушный шарик надули. Тойя жил мечтой отца, дышал ею, она срывалась с губ естественно, вместе с каждым выдохом, светилась в горящих бирюзовых глазах, отражалась в язычках пока ещё слабого насыщенного синего пламени. Он жил по строгому распорядку дня, но это его не стесняло, пока в сердце горела цель, а путь казался лёгким и ярким. Он любил свою семью. Они хорошо ладили с Нацуо, несмотря на разницу в возрасте, и именно с ним, а не с сестрой, которую к ним постоянно подталкивал отец (тогда он ещё не понимал почему), мальчик предпочитал проводить свободное время. Они делили и общую мечту, стать героями, к которой Фуюми относилась с гораздо меньшим энтузиазмом, предпочитая составлять компанию матери, живущей в доме практически в полном одиночестве. Всё начало рушиться, когда Тойя получил первый ожог. Они тренировались, как обычно. Пламя обожгло руку. Чуть выше запястья. Тогда он ещё не понял, но это стало началом конца. Слабое тело не выдерживало мощи и температуры его пламени. Чем сильнее он старался, тем больше ожогов появлялось. Именно тогда мальчик впервые увидел это в Его глазах. Разочарование. Не справился. Не смог. Оказался слишком слаб. Разумеется, всё покатилось под откос не сразу. Отец переживал или о чём он там думал, его затаскали по врачам, но те лишь разводили руками, говоря много сложных для того ребёнка слов. Наследственность не та, генетика не позволила. Телу будет тяжело. Вы можете попробовать выйти за границы тренировками, но будьте осторожны, потому что есть опасность потерять контроль над причудой. Тренировки продолжались, но его всё чаще ставили в пару с Фуюми и не позволяли использовать пламя на максимальной мощности. Отец стал более суровым, отстранённым, уходил в себя, почти с ним не общался. Мать пыталась с ним разговаривать, но никак не могла найти нужных слов. Не говоря уже о том, что они никогда не были особенно близки. Да и между родителями начались разногласия. Отец не поднимал на маму руку, но нередко доходило до крика, после которого она сидела в одиночестве и долго пыталась утихомирить трясущиеся руки. Тойе казалось, что это его вина. Целиком его вина. Он толком не совсем осознавал в чём именно, но не сомневался. Ведь разве это презрительное разочарование в глазах отца могло говорить о чём-то кроме этого? А молчаливая отстранённость матери? Разве не в нём проблема того, что их самая лучшая семья теперь вот-вот развалится? Всё потому что он не смог оправдать возложенных на него ожиданий. Чувство вины вползало ядом, растворялось в крови. Может даже его пламя поменяет цвет на зелёный? Где-то мальчик слышал, что так часто показывают ядовитые причуды. Да и его ожоги… его сила. После, неожиданно, он узнал, что у него будет ещё один младший брат. Или сестра. Отец стал спокойнее, внимательнее к матери, и едва ли не на руках её носил, почти закинув их с Фуюми тренировки. Сестра вздохнула спокойнее, а вот Тойе стало ещё хуже, чем было. Причём он не мог найти ни слов, ни эмоций, которыми получилось бы объяснить почему. – Смотри, это Шото. Твой младший брат, – мама улыбалась так счастливо, держа малыша на руках, что Тойя, разглядывая сонно хлопающего разноцветными глазами ребёнка, понадеялся, что может всё будет в порядке. Ему всё ещё было обидно и тяжело, но ему хотелось верить, что возможно у него получилось. Если сейчас счастлива и мама, то может получится сделать счастливым отца? Тойя долго думал. Ради отца. Ради мамы. Ради семьи. Он отчаянно искал то, ради чего можно будет двигаться дальше. Приняв решение, он разыскал отца. – Пап, я могу тренироваться ещё? Они сказали, что возможно удастся развить эту у…устойчивость? – запнулся о незнакомое слово мальчик. Старатель, спешащий на срочный вызов по работе, только глянул на него как на пустое место и отозвался. – Делай что хочешь. Тойя проревел несколько часов, цепляясь за растерянного и ничего не понимающего Нацуо. Он честно пытался ему объяснить, но, кажется, кроме сдавленных «папа…папа не…ненавидит меня» у него ничего не получилось. Вечером разгорелся скандал. Нацуо пришёл к уставшему на работе отцу, и… Тойя в подробностях не знал, что конкретно произошло, потому что пришёл под конец ссоры, чтобы застать только то, как брат в слезах убегает из комнаты. – Я не думал, что он такой, – шипел Нацуо, вытирая слёзы запястьем. Тойя пытался его утешить, но после тренировки он только и мог, что стараться не рыдать из-за ожогов. Стремясь оправдать ожидания отца, изменить его мнение о себе, он пропадал в тренировочном зале с утра до ночи. Свободное время делил между отдыхом в одиночестве и общением с братом и сестрой или слушал сказки для младшего, сидя с мамой. А после ему случайно выпало услышать разговор, не предназначенный для его ушей. «…если у него всё же проснётся причуда, которую я хочу…» Тойя замер посреди коридора как вкопанный, не чувствуя, как прохладные зимой доски обжигали босые пятки. Мысли проносились сплошным потоком. Отец что-то ещё говорил и говорил, мама возражала, голоса становились громче, переходя в очередную ссору. Он забежал в соседнюю комнату, где спал младший брат, и долго смотрел на него, сжимая кулаки в бессильной злобе и ненависти. Значит вот почему отец бросил его? Потому что теперь есть кто-то лучше? Кто-то возможно сильнее и способнее его? Тойе казалось, что мир вокруг закручивается волнами, тонет в мареве. Не сразу он осознал, что держит вытянутую руку над колыбелью, а на пальцах пляшут огоньки синего пламени. Мальчик сжал собственное забинтованное запястье с такой силой, что на глазах выступили слёзы. Да что же он вообще делает? Что он вообще хотел? Он сошёл с ума? Услышав скрип отъезжающей двери, Тойя вылетел из комнаты и бегом бросился в другую часть здания, в тренировочный зал, успев заметить лишь непонимание на усталом лице матери. Но в тот момент его это не волновало. Ему было страшно. Мальчик долго смотрел на плящущие на руке огоньки пламени, стараясь успокоиться. Внутри бушевало множество эмоций, но он не мог объяснить для себя ни одну из них. Он не понимал, почему отец отказался от него так стремительно и ничего толком не объяснил. Почему родители так часто ссорятся. Он ощущал это ужасающее чувство внутри – вина и злость перемешивались во что-то совсем ему неподвластное. Тойя пугал сам себя. То, что он сегодня хотел сделать. Или думал, что хотел. Слова отца эхом раздавались у него в ушах, звенели колокольным звоном слогами один за другим. И только концентрация на пламени, на боли, которую приносили ожоги, позволяла слегка отвлечься от вороха этих эмоций, приносящих за собой мысли. Вот раньше всё было легко и просто. Он знал, ради чего он живёт. Знал, что будет потом. Ему об этом говорили так часто, что он просто не знал, как найти другую правду. Найти другую возможность. Другую мечту. Отец, самый дорогой ему человек, верил в него. Теперь же вокруг была пустота, которую он понятия не имел как разогнать. Чем старше становился Шото, чем больше внимания уделял Старатель ему, и чем больше скандалов разжигалось между родителями, тем лучше Тойя учился себя контролировать. Он снова вёл себя так, как в раннем детстве. Весело улыбаясь, с энтузиазмом относился к немногочисленным тренировкам с отцом, жадно хватаясь за всякую возможность пообщаться с ним. И тем лучше прятал ожоги. «Я знаю, ты сможешь выполнить мою мечту». Слышать эти слова, которые говорят не ему, невыносимо. Видеть в глазах Шото страх, также невыносимо. В отличие от него, младший брат отца побаивается, цепляется за мать и редко подходит к другому родителю. Отец за эти годы медленно, но неотвратимо менялся. Он всегда отличался вспыльчивым нравом и порой слишком резко реагировал, если у Тойи что-то не получалось на тренировках. Сейчас он стал ещё жёсче, и ему это не нравилось. Тойя, правда, немного не понимал почему. Он замечал эти изменения, но не мог нормально их оценить. Его семья рассыпалась на части, вместе с тем, как неотвратимо крошился его рассудок, но всё ведь можно спасти, правда? Он ненавидел младшего брата за то, что тот отнял у него всё. И мало того отнял, ещё и совершенно этого не ценил. Откровенно боялся. Словно не любил собственную семью. Словно не любил этого человека. Если бы отец смотрел на него таким взглядом. Если бы отец говорил ему такие слова. Он готов был сгореть дотла, лишь бы на него хоть раз посмотрели ТАК. И мать тоже. Ссорилась с отцом, иногда они ругались так долго и громко, что хотелось оглохнуть. И опять из-за брата, которого та защищала. Его защищала, а о самом Тойе совсем забыла. Словно он и никогда не был нужен. «Зачем я существую?» Он повторял это себе раз за разом, захлёбываясь слезами в тишине тренировочного зала. Искал ответа у Нацуо, единственного человека, который видел его таким жалким и бесполезным. Но никто не мог ему помочь. Он ощущал, словно его разум распадается на части, сгорает в пламени, гниёт. Он цеплялся за ненависть к себе, к Шото, а мир расплывался и тонул в дыму, порождённом его синим пламенем. Единственное, что ещё его удерживало – сияющий как маяк невероятным светом образ отца. Человека, которым он восхищался, на которого ярко желал быть похожим. Я хочу жить для тебя. Я хочу стать тем, кто исполнит твои мечты. Ведь ради этого ты меня создал, верно, отец? Я улыбаюсь тебе. Смотри на меня! Не своди с меня взгляда! Тойя не сомневался в тот день. Он принял решение. Он сгорал изнутри так долго, что ему необходимо было показать отцу, чего он достиг. Необходимо попытаться поговорить. Потому что его и вела только та мысль, что он сможет донести до отца эти эмоции, путанные непонятные до конца ему самому. Но возможно, тогда тот сможет понять. Отчаянная попытка, прежде чем сдаться, опустить руки. Так хотелось найти смысл, и поэтому он всё ещё очень хотел надеяться. До самого последнего момента. Он долго собирался с мыслями, пока они поднимались на холм. – Думаю, через пару месяцев мы с Шото сможем прийти сюда, – сказал отец задумчиво, даже не глядя на него. И именно в тот самый момент в голове что-то щёлкнуло. Словно рубильник резко опустили вниз. Он, уже собравшись с мыслями и почти решившись, ощутил внутри спокойствие. Отстранённость, пустая и безжизненная, посреди которой крошечный голубой огонёк. Пришло понимание, а затем и облегчение. И пустота. Тойя осознал, как сильно ошибался в нём. Осознал, как глупо было верить в этого человека. Осознание ошарашило, буквально выбило почву из-под ног. Он снова распадался на части, как тогда, во время тренировок. Нестерпимо захотелось ощутить огонь на коже, успокоиться. Но сил не осталось. Ни сил, ни желаний. Он забыл, чего хотел буквально несколько мгновений назад. – Ясно. Надеюсь, ему здесь понравится. Здесь красиво, – мальчик улыбнулся мягко и обвёл взглядом окружающий пейзаж. Он разваливался. Собственный огонь словно выжигал внутренности. Иллюзорное ощущение, почти привычное после долгих тренировок, на которых он стал за последнее время чаще себе вредить. Впрочем, боль терпеть он научился. И не она его тревожила. А та самая выжженная пустошь внутри, от которой каждый вдох казался неестественным. Не для него. Он не жалел себя. Винил в неудачах – да. Ненавидел – да. Но не жалел. Сожаления не помогали никогда, не помогли бы и сейчас. Тойя так долго хотел понять, но в итоге потерял то, к чему стремился, да и вообще даже понимание что он ищет ускользало сквозь пальцы. Потому что если это не нужно ни ему, ни тому человеку, значит, возможно, ничто не имеет смысла. И никогда не имело. – … ты говорил, что хочешь показать что-то, когда мы шли сюда? Глаза защипало. Позорно захотелось расплакаться. На мгновение. Появилось и прошло. Он не прекращал улыбаться. Лишь кивнул, светлые волосы трепал ветерок. «…сперва нужно сгореть». Возможно, он найдёт ответ? Когда-нибудь после… если там что-нибудь будет. – Да. Хотел… – Тойя раскинул руки в стороны, и мужчина сразу отошёл назад. У синего пламени всегда был широкий радиус поражения. Синева расплескивалась в пространстве, интенсивность нарастала, усиливалась. Он буквально тонул в собственном пламени. – Смотри, отец! На сердце воцарился долгожданный покой. «…как я сгораю для тебя!» Даби прищурился, глядя в затянутое тучами небо, холодно усмехнулся и выкинул сигарету. Действительно, смешная меланхолия ничем не поможет. Ему осталось убедиться, что с маленькой трансляцией ему помогут. А там уже смотреть, как развернутся события. Когда же наступит час икс? Ястреб, не разочаруй меня. Будь таким же предсказуемым, каким ты и показался при первой встрече. И тот оправдал ожидания от а до я. Даби наблюдал, выжидал, чтобы вмешаться в подходящий момент. Смерть Твайса не входила в его план. Вернее, это необязательно должен был быть он. Всё подстраивалось на ходу. Он в принципе любил импровизировать. Ненависти к «соратнику» он не ощущал. Впрочем, как и той самой близости, о которой болтали его знакомые по Лиге, а потом и Фронту Освобождения. Если существует цель, что вам до всяких глупых сантиментов? Что за эти годы Даби усвоил, так то, что всем на тебя плевать, и игры в мнимые чувства казались ему абсолютно бесполезным занятием. Если тебе есть к чему стремиться, тем и занимайся, а не развози всю эту бессмысленную чушь, за фасадом которой обычно кроется нечто тошнотворное. Как, к примеру, в его семье или десятков других, о чьих историях он вскользь узнавал по мере своей жизни. Он вообще никогда не располагал к себе, но люди, иронично, пытались к нему тянуться. Иногда это слегка озадачивало его самого. Особенно усердствовала в этом смысле Лига, с которой у них сходились цели. Так или иначе, это не должен был быть Твайс. И могло выйти даже без его смерти. Не так эффектно, но тот был виноват сам. Мало того, что герой застал того врасплох, понёс чушь о спасении о прочем подобном, так союзничек ещё и долго мялся, вместо того, чтобы решительно действовать. Сложись ситуация иначе, Даби ему мог подсобить. Но сейчас это не способствовало его планам. И на поле боя удалось подоспеть в идеальное время. Этот придурок Шигараки ожидаемо не сдержал всю эту толпу. Действительно, стоило внимательнее наблюдать за Ястребом. Тогда было бы больше шансов на победу, но и так сойдёт. Момент идеален. Осталось только выступить с блеском и убедить весь мир, раскрыть им глаза, продемонстрировать какими бывают их «идеальные герои», сколько весит их лицемерная справедливость и за сколько можно её продать. – Прошлое никогда не умирает! – Даби хохотал, скалился довольно, любуясь перекошенными от шока и ужаса лицами. И пламя бушевало где-то внутри так знакомо, как в детстве. Он улыбался так же смешливо, как и когда-то – единственное, что его немного печалило. Этот человек не может увидеть эту схожесть на изуродованном лице. –… Так что давай спляшем, я и ты, Энджи Тодороки! Станцуй со своим сыном здесь! В аду! Отголоски испытываемых им когда-то эмоций приводили его в настоящий экстаз. Сейчас, впервые за долгое время, он ощущал так ярко, он позволял прорваться тому пламени сквозь наращённую броню, сквозь холодное безразличие внутри. И Даби действительно этим наслаждался. Это делало его по-настоящему живым и настоящим. Он столько сделал, лишь бы дойти до этого момента. Вот так, протянуть руку, и оно совсем рядом. То самое настоящее, к которому он столько времени стремился. В каждом движении, в каждом действии, в каждом слоге смакуемых им слов одно единственное сообщение. «Смотри, отец! Я всё ещё сгораю для тебя!»