пальцы пляшут твои в полукруг.

Периодами люди, совершенно отличные от среднестатистических горожан, коих тысячи, решают сплотиться ради противостояния городскому бетонно-пасмурному безумию. Люди, не различающие подобных эстетик: спешки, потухших огней в глазах, наушников, как стопроцентную защиту от внешнего мира, и бумажных стаканчиков из-под кофе, мирно лежащих грудами около мусорок (потому что сами они заполнены точно такими же бумажными стаканчиками). Люди, отрицающие существование более сильного способа воздействовать на других людей, чем искусство. Искусство слушать музыку на старых проигрывателях потёртых виниловых пластинок; искусство пить кофе свежесваренный, едва разлитый по фарфоровым кружкам из антикварной турки; искусство поддерживать пламя в собственных глазах и глазах окружающих. Искусство жить. Коле, например, жить очень хотелось. Пересилить собственный дух бунтарства, никуда не приведший, возможно, довериться старшему брату. Точнее, его советам, данным мальчику еще в раннем детстве. И фортепиано, тихо звучащее в одном из уютных санкт-петербуржских ресторанов, казалось не таким уж и скучным. Коля прогуливал все уроки музыки в детстве. Все, за исключением одного, когда на него пришел посмотреть старший брат, а младший Романов лишь нелепо развёл руками и сыграл полную околесицу. За что лишился прогулок на целый месяц и оказался запертым с этим треклятым фортепиано наедине. И возненавидел его окончательно. Спустя с десяток лет непримиримой вражды с нотами, музыкой и даже братом, он вдруг внезапно почувствовал какое-то неуловимое притяжение, исходящие от инструмента. Или от парня, методично перебиравшего по клавишам сидя за ним. Самообман — хорошая штука. Романов часто прибегал к его помощи. Красное вино идеально сочетается с классической музыкой. Еще лучше сочетается холодный взгляд Романовских глаз с белой полурасстёгнутой рубашкой в которую был одет молодой человек за пианино. В желтом свете торшеров, расставленных по всему периметру заведения его кожа отливала едва ли не золотом. В контраст с Колиной кожей, которая больше походила на платину. Вечер плавно перетекал в ночь, музыка становилась плавнее, глаза — пьянее, желания — ярче. Молодой человек поднялся со своего места, прихватив и бокал красного вина, наполненного лишь на четверть, но уже в третий раз и плывущей походкой направился к музыкальному инструменту. Ресторан был едва заполнен, учитывая что время перевалило за десять вечера, а значит, осуждения от большой толпы Романов бы точно не получил. — А почему вы не поёте? — заплетающимся языком пролепетал он, опираясь локтем о корпус фортепиано. — Когда вы в последний раз слышали, чтобы под Шуберта пели? — ответил ему незнакомец, не прерывая игры. — Ну может, когда сильно просят? — предположил Романов, залпом осушая бокал вина, который затем передал официантке. — А вы сильно и не просите, — пожал плечами брюнет, кидая быстрый взгляд на собеседника. — Ну пожа-а-а-алуйста, — протянул, усмехаясь, Коля, — или вы стесняетесь? Вон у вас руки какие красивые, голос, наверно, не хуже. Молодой человек остановился, поднимая ясные голубые глаза на Романова. Тот же, расплывшись в пьяной улыбке, уже положил голову на плечо, всё так же опираясь на инструмент. На окнах помещения изнутри загорелись гирлянды, и желтого света стало ещё больше. Кожа незнакомца казалась Коле ещё более золотистой, а сам он, внимательно разглядывающий своими небесно-голубыми глазами Романова, выглядел как статуя. То самое настоящее искусство. — За комплимент спасибо, — ехидно усмехнулся он, закрывая крышку пианино, — но моя смена уже подошла к концу. Спасибо за прекрасную беседу. — Позволите вас проводить? — поправляя ворот чёрного пиджака, накинутого поверх бежевого свитера, спросил Коля, явно не намереваясь получать отказ. — Разве что до выхода. Победно улыбнувшись, Романов прошёл обратно к столу, на который уже был заботливо уложен счет, и положив пару купюр внутрь, схватил пальто и направился вслед за незнакомцем к выходу. Осень — действительно пора для классики. Во всем. В одежде, в музыке, в речи. И жесты исключением не стали. Незнакомец аккуратно придерживал перед Колей дверь, пока тот наслаждался переменой оттенка его кожи. При лунном, холодном, свете, она будто покрылась бронзовым напылением. Краше, чем Романов в принципе мог себе представить. — А я вот никогда не умел играть на фортепиано, — протянул он, морща нос на морозе. — Никогда не поздно научиться, — ответил брюнет, доставая из кармана своего серого твидового пальто пачку сигарет. — Вы не против, если я закурю? — Что вы… — Меня Павлом зовут, — протянул он руку для рукопожатия, уже зажимая в зубах сигарету. Искусство в действиях — это умение завораживать людей, приковывать все их взгляды и сосредотачивать их в одном месте. На посредственных и обыденных действиях. Но делать это так, будто отыгрываешь роль в театре — изящно, заставляя окружающих погрузиться свою собственную атмосферу. И Коля, отдавая себе все возможные отчеты, добровольно, и без всяких возражений погрузился. В атмосферу Павла Пестеля. Пианиста, заядлого курильщика и любителя хорошего кофе. В набор, возможно, стереотипных, но таких гармонирующих друг с другом качеств. Ведь всё это было искусством. По крайней мере для Николая Романова, который мало что в нем смыслил, но безумно хотел. Загорелся, вот так, в одночасье. — Николай, — пожал он сухую протянутую руку. Когда взгляды людей сталкиваются, происходит маленький взрыв. И не важно чьи это взгляды: друзей, родных, любовников или врагов. Да даже незнакомцев. Всё равно срабатывает у обоих какой-то друг от друга защитный механизм, способный только на выброс такой крохотной бомбы. Здесь таких было две. И размером они были явно побольше крохотного. Потому что искры в чужих глазах заметили оба. А возможно даже немногочисленные прохожие увидели резко взметнувшееся пламя. — Возможно, я прозвучу бестактно, — начал Коля, переведя взгляд на тёмное питерское небо. — Наш разговор в целом — сплошная бестактность, — прервал его Павел, выдыхая едкий сигаретный дым. — И всё же… Не хотите дать пару уроков одному совершенно бездарному пианисту? — улыбнулся Романов в ответ на чужое недоумение. — И насколько же ученик бездарен? — спросил Пестель, вскидывая одну бровь. — Абсолютно безнадёжен. — Люблю таких. Я, вероятно, согласен. Из-за поворота едва уловимо блеснул огонёк фар, а следом за ними показался и желтый автомобиль с надписью «TAXI» сбоку. — Я вызвал вам такси, мой пьяный друг, — улыбнулся Паша в ответ на Николаевское недоумение. Стоит ли говорить о том, что второй мигом протрезвел? — Не стоило… — Даже не начинайте, — вновь прервал собеседника Пестель, — тем более, я его ещё не оплатил. Они одновременно рассмеялись. Смех у Павла был не такой, как у всех, — заразительный, звучный. Тоже своего рода искусство. Интересно, день такой выдался, что Романову всё казалось искусством, или это на него пианист влияние необычное оказывал? — Как мне вас найти? — вдруг опомнился Коля, уже усевшись в машину. Пестель задумался. Пошарил по карманам, убеждаясь, что кроме телефона в них ничего нет, и начал что-то усиленно печатать на панели смартфона. Признаться, решительности у него не отнимать, потому что выхватить из Романовского кармана его собственный мобильник — труда никакого не составило. С победной ухмылкой на лице, сияя белизной зубов, он вручил телефон обратно хозяину, едва со своим его не перепутав. — Я вам смс отправил с адресом, — промурлыкал он, поправляя ворот пальто. — Только позвоните, о времени договоримся. — Да-да, спасибо… — До встречи! И фигура в сером пальто быстро удалилась. Было заметно как слегка подрагивали Пашины плечи от самодовольного смеха. Сам он явно улыбался во весь рот. Даже в анфас смотреть на него не обязательно, чтобы это понять. Машина тронулась с места.

***

Иметь квартиру почти в самом центре города — это большая удача. Особенно для небогатого пианиста. Шарма интерьеру добавляли стопки виниловых пластинок, еще в юности выменянных буквально задаром у бабушек собственных друзей, которые попросту не могли отказать обаятельному Пашеньке. Годы прошли, а пластинки перекочевали вместе с Пестелем из каких-то окраинных трущоб в самый центр Петербурга, в квартиру, доставшуюся от деда по наследству. Перекочевали, чтобы раз в неделю играть на потёртом проигрывателе, пока Паша пытается работать, сидя за чашкой хорошего кофе на кухне. Периодически прерываясь на рассуждения о вечном. Правда, сейчас — не вечер, а Паша не работает. Но всё так же варит кофе, ожидая прихода «бездарного ученика», которому в двадцать шесть лет срочно понадобилось обучиться игре на фортепиано. Паша долго раздумывал — подпускать новоиспечённого музыканта к фортепиано (что тоже удачно досталось Пестелю в наследство — уже, фактически, раритет) или повременить. Но с другой стороны — играть ему больше не на чем, кроме, разве что, струн Пашиной души. Ну или, на крайний случай, нервах. Звонок, наконец-то, затрещал невыносимо резко и противно, а Паша, кинув взгляд на настенные часы, отметил про себя, что Романов до чёртиков пунктуален. Прямо ни минуточкой позже. Впечатляюще. Романов за дверью стоял, оперевшись спиной на стену, ранее выкрашенную небесно-голубой краской, теперь — просто облупившийся кусок серого камня. Из-под чёрного пальто выглядывал воротник такой же, как раньше стены, голубой рубашки. Паша мог бы подобрать ещё тысячу и одно сравнение, просто завороженно глядя на прибывшего ученика. И глаза у него такие же, холодные и чистые, как Северный Ледовитый океан. И характер, наверно, такой же. Интересно было, как ледники в таком океане топятся? Наверно, так же как Пашино сердце. — В квартиру-то пустите, Павел Иванович? Сквозит у вас. Паша уже три тысячи раз проклял момент, когда записал себя в Романовских контактах по имени-отчеству. Надо было вообще чужим именем назваться, чтобы так дурно себя не чувствовать. О каком сквозняке могла вообще идти речь, когда Пестеля воздух душил буквально. Насильно себя же в лёгкие до предела запихивал, до ноющей боли. А потом шевелиться не позволял, то ли Пашин ступор возводя в абсолют, то ли просто над ним же глумясь. — Проходите. А Колю по-настоящему знобило. Переступая порог чужой квартиры, он почувствовал новый рывок холода, и без этого бушевавшего где-то в районе печёнки. — Красиво тут у вас… — протянул он, стягивая пальто. У его ног лежала связка каких-то раритетных книг, на которые не то что наступить — дышать было страшно. — Бардак, да и только, — усмехнулся в ответ Пестель. На нём чёрный бадлон, едва прикрывающий загорелую шею. Очки округлые, в тонкой оправе, с крупными, от солнца, бликами. В прихожую свет солнца ну уж никак не мог попасть, поэтому выдавался уникальный шанс заглянуть в глубокие водовороты Пестелевских глаз. Синие. Действительно море какое-то. — Ну что, смею поинтересоваться, был ли у вас опыт? — спросил Паша, спуская очки на крылья носа. В комнате с белым потолком, (с правом на надежду) было просторнее некуда. И фортепиано в ней помещалось, и письменный стол, явно из дуба, и большой шкаф из него же. И даже на маленькие островки из книг и пластинок, рассыпанные по полу, места хватало. Коля аккуратно опустился на стул за инструмент, глядя на преподавателя снизу-вверх. На кухне пронзительно засвистел чайник и Пестель, вздрогнув, отпрянул наконец от дверного косяка и направился в кухню. — Чай будете? — донёсся его голос из-за угла. — Почему бы и нет, — хмыкнул Романов, — может перейдём на «ты»? Ну это так, просто предложение. — Ничего, Николай, не бывает просто, — улыбнулся Паша, ставя две кружки с раскалённым напитком на стол. Сев на стул, он подпёр кулаком подбородок, и впился взглядом в Романова, явно ожидая какой-то предыстории. — Много-много лет назад… — начал Коля самым что ни на есть старческим голосом. Пестель беззвучно рассмеялся, утыкаясь лбом в замок из рук. — Короче, это было очень давно, и я почти ничего и не помню. Паша загадочно почесал подбородок и прищурился. Так встал со стула, что Коле даже глаза пришлось зажмурить от резкости. Сделав пару шагов, он остановился у молодого человека за спиной и хлопнул того по плечу. — Ну что ж, тогда я буду вас… Казнить или миловать? — …учить. И всё ещё не ясно: приговор это или милостыня. Хотя Романову от Пестеля всё бы сошло за подаяние. Ему хотелось, чтобы тот был к нему по максимуму благосклонен. Больше чем к кому-либо ещё. Чтобы пел, когда играет на фортепиано. Пел своим звонким, порывистым голосом что-то на английском, аккуратно надавливая поочерёдно на клавиши. Чтобы пел, когда другие — не поют.