Романти́к по-оксимироновски

Рудбой заходит в квартиру и чувствует себя старой заебавшейся псиной, которую впору бы усыпить, чтоб не мучилась, но она вроде как виляет хвостом, льнёт к хозяйской руке и кусает не то чтобы сильно — пыл с возрастом поубавился, а ума не было никогда — так что пусть и дальше под ногами путается, может, сгодится ещё на что-нибудь. В пятницу после тяжелой рабочей недельки Ваня испытывает всего два желания, не сильно отличающихся друг от друга по разнообразию: уткнуться в комп или же уткнуться в Мирона, если его императорское жопейшество не против, конечно. Мало ли какие у него мыслишки на этот счёт и на этот вечер имеются: он может быть просто не в настроении, а может готовить революцию, и лучше бы в этот момент ему не мешать. Да и первые леди вроде как присоединяются потом, когда всё уже по красоте сделано, чтобы туфли в пыли и крови не пачкать. Бред, конечно. Кто-то же должен стоять за спиной и держать на плече руку. Но Ваня ко всему прочему плюсом будет мандеть и приседать на уши, считая это делом благородным. Так что лучше не надо — доёбывать, в смысле, да и в лоб кулаком получать за такое — то ещё удовольствие. Не хочется потом скулить и самостоятельно убегать к доктору, как та самая обиженная жизнью псина. Шутки это всё. И шутки заканчиваются, когда ему не дают лапой к выключателю приложиться, а разуваться в темноте — равно в длинных ногах запутаться. Ванька их, если кому интересно, бережёт по мере сил, уж больно они Мирону нравятся. А вот, кстати, и он, придурок его ебанутый, далеко ходить не надо, носом куда-то в щетину клюёт и ойкает — так ведь и понятно, блять, как в такой темноте не промазать — но на второй раз у него лучше получается: впечатывается в нижнюю губу. И на том спасибо. Явно услышал, как Ваня ключом в двери скрёбся, и вышел встречать, пусть и весьма своеобразно, Рудбой не жалуется, он вообще сейчас ни на что не жалуется, вот абсолютно ни на что: ему, если с Мироном, то хоть на коврике в парадной. Но там тоже не то чтобы светло, вот он и скрёбся — лампочку какие-то суки выкрутили, а, казалось бы, элитный дом, хороший район, тыры-пыры. Да не, какой там выкрутили, перегорела явно, ну, или у его мужика разыгралась тяга к экономии — больше пиздить некому. Такая вот у них сука-любовь да вера в лучшее. — Не включай, — Мирон шепчет, явно чтоб атмосферу не портить, а атмосферу чего — Ванька честно пока не врубается — ему ведь только дай волю поголосить, а тут Мирон вроде как мурчать рот в рот пытается. Здравствуйте, приехали. Это что ещё за нахуй. Ещё больше охуеть ему не даёт ступор: Мирон снимает с него курточку — сам, блять! дворецкий доморощенный — и, судя по звукам, пристраивает её в шкаф, а не скидывает тут же на пол, как Ване думалось, пока его по-еврейски до последней нитки обворовывали. Рудбою остаётся только из ботинок вывалиться, переминаясь с ноги на ногу и надеясь, что выходит у него не трусливо. Пацан всё-таки домой шёл — ну и к успеху по мере сил — тут пальцы должны от удовольствия поджиматься исключительно. А здесь творится какой-то трындец. — Скажи мне честно: тут есть то, чего я не должен видеть? Скелеты из шкафа повываливались? Скелеты любовников, потому что я шлялся слишком долго? Мы обнищали, поэтому нам отключили свет за долги, и ты это так тупо пытаешься скрыть? Или ты сам не хочешь меня видеть, а? Признавайся, бля. И пока Ваня с пылом варианты накидывает, хмурясь и раздувая ноздри, Мирон его передразнивает, но как-то без огонька, а потому туповато выходит: — Завали, бля, — а потом и вовсе вкрадчиво добавляет, да так, что у Вани от тона внутри что-то заинтересованно дёргается, наверное, глаз какой-нибудь из ушедших на покой бабочек, — По-братски. Или это с тобой сделаю я. — И вот нахуя я тебя в своё время уговорил на «Игру престолов». Заваливайся теперь с тобой по-братски… Но спиздануть что-нибудь ещё — а он так-то очень хотел! — ему не дают Мироновы руки, ловко укладывающиеся на глаза. Ясненько. Значит, сюрприз. И Ваня скрещивает все свои пальцы и молится: только бы не скелет с бантиком. У него свой имеется: Рудбой по нему школьный курс анатомии вспоминает, когда ночами обсасывает везде-везде, как самую сладкую в мире конфетку. Но это ладно, тут другое пока на уме и почти на языке: Мирон, ты ебанулся? Куда ещё темнее-то? Это ж только к нему в душу лезть, в самые потаённые уголки, но Ваня не хочет, у Вани от этого дерьма сегодня выходной. Уткнуться в комп или уткнуться в Мирона,  помните, да. Но тот Мирон его опять затыкает, а ведь Ваня ещё даже рот открыть не успел. Непонятно только, где этот осёл научился работать на опережение — так с виду и не скажешь, что могёт. — Иди уже, а. Молча. — С тобой хоть на плаху, любовь моя, — ржёт ублюдошно и добавляет почти так же, — Хотя нет, ты ж на последнем слове на четыре тома пиздеть начнёшь, наплевав на то, что никто не записывает. А это ж сто раз по сто обосрёшься от страха и мыслей о неизбежном, пока выслушиваешь. А я солидно помереть больше хочу, чем с тобой. — Из тебя бревно вообще никак не достать, да? — Уточняет почти вежливо. У Ваньки бы на это удивлённо взлетели бровки домиком, но Мирон своими лапищами мешает его яркой мимике — вот чё за человек, бля. — Чёт я не помню, чтобы ты жаловался. Мирон не жалуется, он его всем собой подгоняет и подпинывает, чтобы шевелился уже, а не разговоры разговаривал. Куда это годится, если язык на одном месте пристроиться не может, а дело из-за этого стопорится. Ванька, ясен хуй, запинается тысячу раз, грозится расквасить себе ебало и ныть весь период заживания, а вдобавок не подпускать к себе Мирона больше примерно никогда. Никогда-никогда, сука. Угрожает, одним словом, а этому все его потуги, что слону дробина. Обидно даже как-то, а уебаться действительно страшно и не хочется. Ваня в своей жизни только в Мирона хотел уебаться, причем совершенно искренне хотел, а теперь над ним какие-то непонятные эксперименты ставят, вместо того, чтобы на пороге с кастрюлей борща встречать. Зачем ему это прямо в коридоре — другой вопрос, конечно. Бойтесь своих желаний. И лысых евреев-реперов, мало ли чё у них в голове. Это Рудбою деваться некуда, а у остальных ещё шанс есть. Крохотный, судя по обстановке в реп-игре. Когда Мирон его тормозит и клешни свои от рожи отлепляет, Ванька жмурится ещё секунды три и только потом неуверенно глаза разлепляет. Пиздец. Натурально ненатуральный пиздец. Рудбой присвистывает и в сторону мужика своего голову поворачивает, шею не щадя. И тут ещё вопрос, у кого из них эта самая голова дурная. Ну, нихуя себе, бля, всё-таки. — Ну, ты даёшь, бля, — теперь становится понятно, почему его позвали вести «Версус», а не «Дом 2»: в репе и такого красноречия для описания любовей достаточно будет. Не приходится как-то изворачиваться к чьей-то заднице, чтоб изысканно подлизать да эпитетами обсыпать. — Ты ещё скажи, что тебе не нравится. — Ну, не знаю даже… Мирон наступает ему на ногу. Ах ты ж, блять, мстительное мелкое хуйло. Ваня складывает морду жопой и сдерживает в себе огромное желание поскакать на одной ноге, выпрашивая у этого ебаната пожалейку. — Да нравится, блять. Нравится! * Ваня всё ещё очень сильно охуевает и неверяще таращится на свечи, сет роллов, бутылку вина и пару бокалов. Он излишне сильно напрягает мозг, пытаясь вспомнить, когда вообще такое было, но на ум приходит только язвительное «да никогда, блять». Нет, типа в жизни в целом у него такое было столько раз, что не хватит даже волос на ногах, чтобы пересчитать и зафиксировать: Ваня со своими девочками всегда старался хвост распушить. Но если они начинали за него дёргать, то тогда только хуй этим девочкам, а не романтика. И тут уж сами виноваты, Ванька совершенно ни при чём. А вот с Мироном такого не было. Не их тема типа. Они могли сидеть на кухне до утра и глушить водку под остывшие пельмеши — из тарелки Мирона — могли замутить что-то более изысканное и водку тоже заменить на коньяк там, вискарик, могли пиво хлебать весь вечер под рыбку и фоном работающий телевизор, но чтобы так… это что-то новенькое. Ваня сидит, пялится, осмысляет и чувствует себя девочкой, которую обхаживает взрослый лысый мужик. И он настолько извращенец, что его нисколечко не смутит обнаружение хуя у объекта его, так называемых, ухаживаний. И знаете, Ванечке это нравится. Он облизывает губы, прижимается бедром к бедру Мирона и складывает руки в замок на коленках, чтобы не дрожали, если его окончательно расплющит от чувств. Даже подъебывать не хочется и вообще открывать рот. Удивительно, но… он ведь так-то заебался, действительно заебался, и сил хватает только на то, чтобы изменить список желаний на сегодня и первым пунктом внести «чтоб покомфортили». И Мирон без лишних слов это делает! Сначала обнимает, трётся о щеку, руками по телу бегает, но под худос не лезет, а то еда пропадёт, жалко будет, пока Ваня всё ещё диковато «поляну» рассматривает. Залипает как блокадник на торт — не лезьте со своей моралью — он, может, тоже этого слишком долго ждал и теперь глазам не верит, перебирая всё то, что в себя влил за день, но вроде ничего, вызывающего галюны, там не было. А, значит, правда всё это: для него тут расстарались, и всё это потрогать можно, пощупать, а заодно и Мирона — заслуживает ведь он «спасибо», в конце концов. Но Ваня сидит столбом, пока по нему разряды электричества бегают. Никаких резких движений — противопоказано, а то на всю комнату искрить начнёт, и еда пропадёт, опять же. Мирон разливает вино и поит им Ванечку. Рудбой перекатывает его на языке и остаётся в общем-то доволен — вкусненько, и он знать не хочет, как его мужик для этого изъебнулся, потому что сам этот компот не уважает и обычно не пьёт. В его рационе кровь, пиво и дальше по нарастающей. А вот когда к его рту подносят ролл, держа пальцами — палочки для слабаков, да? — Вано еле заметно кривится, поджимая губы. Это ж ещё надо проверить, чё он там назаказывал, этот Мирон — не видно почти нихуя, но в большей степени просто непонятно! — а Рудбой в плане еды капризней английской королевы и может себе это позволить. У него вся жизнь впереди, за которую надо успеть всех и вся заебать до хронического нервного тика и истошного «Рудбооой», а пока он над этим только работает и стремится, ибо вижу цель — не вижу препятствий, медицина бесплатная в стране имеется, всё пучком. Но не надо быть семи пядей во лбу, чтобы понять, что скоро и это достижение отправится в его копилочку. Но Мирон настойчиво тыкает этой штукой ему в рот, и Ваня обреченно пробует. Нормас так-то. А пока жует, осознает, что он, вообще-то, блять, голодный и готов жрать даже хуи, если ему их вдруг в рот насыпят. Но Мирон с ним до пизды нежный, так что Ваня не уверен, что у него ноги разъезжаются в стороны только из-за того, что так сидеть удобнее. * Ваня клянётся всем, чем можно: Мирон самый обаятельный хуесос из всех, что ему когда-либо попадались. Хоть в чём-то этот мудила людям не пиздит. И, пожалуй, только у Рудбоя язык повернётся назвать мудаком человека, который его холит, лелеет, к сердцу прижимает и несёт настолько романтичную поебень, что в обычной жизни у Вани бы слиплась жопа, и он бы точно побежал её мыть, но сейчас ему так хорошо, что настроение приближается к отметке «пой, птичка, давай ещё». Но если Мирон реально тут петь или читать о любви начнёт, Ваня точно на спину откинется в том смысле, в каком бы не надо, а то испортит этот внезапный романтик. Ему пока красивых разглагольствований в прозе по самую маковку — они по ней из стороны в сторону бьют, в конечном итоге Ваню к этому пиздливому существу подталкивая. Губы в губы. Тут такое расстояние — его, блять, нет — что дыхание смешивается и становится общим. — А говорят, что подстроиться под чужое дыхание невозможно. Почему тогда с тобой мы как один организм? — Завали. Тяжко. — Я когда тебя увидел, подумал: «Пиздец мне, бля, а не девочка». — Завали. Невыносимо. — И в горе, и в радости, и при биполярке? — Завали. Нахуй. Меня. Уже. По-братски. Тупорылый ты гандон. Уебан. Ржёт ещё, бля. И целует. * Ванечка жопой по ковру нетерпеливо ёрзает. Но! С подушками и застольем без стола тут, конечно, хорошо, а вот трахаться так он отвык. У них кровать такая пиздатая, что его старческий зад тянет туда, но Вано глазами хлопает и старается умоститься удобнее. Куда только напускное «с Мироном хоть на коврике» девается. Но в своё оправдание он хотя бы никуда сбегает. А ещё свечи эти тут, и их много, Ванечка напрягается некстати, потому что есть шанс неуклюже заехать в них какой-нибудь длинной конечностью и реально получить секс с огоньком. Не то чтобы их обычный секс с Мироном плох и скуден, но, скажем так, большую часть пируэтов из порнухи они не делают. Но лично Ване и так более чем, а Мирон только на словах Лев Толстой, а на деле хуй простой — наваливается сверху то есть и сосаться лезет, вот и вся программа. Ванечка утихает вроде как и пялится, пока Мирон с себя футболку стягивает и откидывает в сторону, чтобы ничего случайно не задеть и не порушить, и как есть над ним нависает, пока Рудбой шумно сглатывает, наблюдая за всем этим непотребством. Никакой его мужик не Аполлон, не накаченный, в смысле, и движениями эротичными не славится, просто Ваня хочет его до звездочек перед глазами, и красота в глазах влюбленного смотрящего только удваивается. Языком в Ванином рту с минуты две шарит, вылизывает конкретно так: на секунду даже кажется, что сожрать хочет, не иначе, всего Ваню в себя проглотить готов, чтоб наверняка. Но на деле только всем собой травит, будто Рудбой не уже — с первого дня потихоньку. Смешной такой. Зря только слюну тратит, но ему больше всё равно не на кого — мертвые, если что, её в принципе не вырабатывают. И кофту с него тоже стягивает. Включается соображалочка, что Ванечке кожей к коже хочется, а не вот так, когда Мирона трогать можно, можно короткими ногтями скыркать, цепляться, можно чувствовать его тепло, а самому тем временем надо капусту пародировать. Хуйня какая, Ваня максимум готов персиком побыть, — господи, блять, зачем он тогда это из чистого любопытства глянул. Целоваться с ним до одурения хорошо: языками сплетаться, а потом бонусно ещё и конечностями, потому что так пизже. Ване во всяком случае. А Мирон всё равно не вякнет, пока у него во рту Ванин язык, а прекращать Рудбой в ближайшее время не собирается. Обвивает его руками, ногами, всем собой. Будь его воля, он так бы и жил. Долбоёб, блять. Ведь уже. Уже! Они как Биба и Боба — два долбоёба, друг от друга не отлипают и не видят в этом никакой проблемы. В такие моменты проблемы начинаются у других, а это уже их с Мироном душевных терзаний не стоит. Как же от него тепло! Это горячее и костлявое сверху — и Ване дышать нечем, но он с упрямством осла продолжает за Мироновы губы цепляться, прихватывать, не желая разрывать поцелуй. Не сейчас. Потом. Когда-нибудь потом. После. Через пару минуток, но не сейчас. Предательство приходит, откуда Ваня не ждёт: он членом о Мирона неосознанно потирается и протяжно стонет, конечно же, открывая рот и затылком ёрзая. Ну, сука. И, наверное, у него дохуя комичная смесь эмоций на лице, потому что Мирон позволяет себе отпустить смешок, и его тут же настигает кара в виде шлепка по заднице. Он же за справедливость в последнее время, а вот и она. — Бойкий и неласковый какой. — Тебе ещё раз пиздануть? Мирон в высшей степени охуевший козёл, если считает, что такое можно замолчать с возбужденно-отстранённым еблетом и сразу же залезть к нему в штаны. А Ваня это типа тоже молча проглотить должен, ага. Но проглатывать, в общем-то, пока нечего, Мирон же не свои штаны снимает, в конце концов. Но да, Ваню раздевают, а он даже бёдра приподнимает, чтобы штаны с трусами проще и быстрее с него слетели. Жарко тут просто, и не терпится голой жопой по ворсу ковра повозить. Ебучий Мирон со своей ебучей романтикой. Со своей участью он смиряется тогда, когда чувствует на себе голодный взгляд: это девочки прогрессивные выёбываются, что им не нравится, когда на них, как на кусок вкусного сочного мяса, пялятся, а Ване это всё до сих пор в новинку и нравится. Тем более это делает не кто-то там левый, а человек, от которого хочется, и которому такое по умолчанию в настройках Ваниного говённого характера разрешено. Гладит везде, трогает, когда просто глазами облизывать становится уже дурным тоном. Но и этого мало: если губами к телу прижиматься, то и слюни на своего же мужика пускать не такой уж и зашквар. Ваня это всё с его морды считывает до того, как Мирон в него еблетом драгоценным всё же утыкается. Желание Ваньки крадёт и интерпретирует, между прочим. От поцелуев становится дурно — Ване, облапанному и обслюнявленному, дурно. И он только и может, что путаться пальцами в несуществующих волосах — в реальности цепляться ладонью за лысую башку с только-только появляющимся ёжиком — и сбивчиво шептать, что его ебать торопятся примерно так же, как и писать альбом. То есть совсем не торопятся. И если музло подождёт, то у Вани вопрос стоит весьма конкретно. Сегодня надо, желательно вот прям щас. Мирон его за это за сосок кусает, а Ванечка взбешённо хлопает ладонью по ковру: он тут, вообще-то, старается, а этот олух то воду в рот набирает, то берёт уровень выше и заглатывает целый сосок. Романтику портить не хочет, очевидно. Это Ване лишь бы языками сцепиться, чтобы пидорасом себя из мира розовых пони не чувствовать, а Мирон из другого теста: он всю эту хуйню затеял и будет гнуть свою сладко-щемящую линию до конца, даже если придётся наступить себе на горло. Или Ваню попросить. Рубрика «эксперименты», чё. Мирон прокладывает дорожку от пупка до паха, вокруг члена губами и носом кружит, наверное, даже не подозревая о Ванином желании его морду рукой зафиксировать и хуй в рот затолкнуть по самые гланды. Но это в общую концепцию не вписывается, а в этом доме всякие концепции — закон. Против многолетних устоев с голой жопой не попрёшь. Сукин ебучий сын. Ваня ему железный, что ли? И похож на человека, которого годами можно своими «щас, щас» кормить? Жопа вам, Мирон Янович, вот такая — берите и пользуйтесь уже, наконец. Ваня даже особо ебало не корчит и брови домиком не вскидывает, когда Мирон откуда-то из глубин занятого ими пространства бутылёк смазки вытаскивает и улыбается так, будто ему самому уже попало под хвост, и явно не в плохом смысле этого слова. Но звучит в любом случае отвратительно. Только вот Ваня сейчас больше занят тяжкими думами о том, какой у него всё-таки мужик продуманный и ушлый, прям как жук. Навозный. Ванька вот единственное — без лишней скромности — вкусно пахнущее приобретение на жизненном пути Мирона, на котором он норм так пристроился. В том смысле, что говно твои бывшие, Мироныч, даже не спорь. А чего от него ещё было ждать? Неужели вы, Иван Игоревич, всерьёз думали, что вас накормят, обласкают и чинно-благородно до кровати проводят, чтобы спать? Вот прям спать. Похрапывать. Морду плющить. Сны эротические смотреть от недоёба. Набираться сил и энергии для непродуктивного субботнего дня. И так далее, и тому подобное. Не, хуйня какая-то. Вано сам на это ни за что не подпишется, но это совершенно не мешает строить из себя оскорблённую святую невинность. Смазку он припас, понимаете ли. А гандоны где? Или себя любимого хватит? Но спрашивать Ваня не спрашивает. Пальцы Рудбой любит. Ему и так приятно каждый раз с минимумом какого-то дискомфорта — иначе Мирона бы рядом с его жопой не было — ему по кайфу, и всё тут. Любовь любовью, а задницу ценить надо. Но Мирон ко всему этому почти каждый раз ещё и головку посасывает — Ваня только тихо и довольно на это мурчит и пересыхающие губы облизывает. И не пересыхающие тоже, кстати, надо же чем-то себя отвлекать. Мирон даже глубже взять не пытается. И Ваня с ним, в общем-то, согласен: а нахуя? Тут и так ощущений до пизды, потому что кое-кто умело пользуется всеми чувствительными точками, у Вани на это дело коленки ещё сильнее в стороны разъезжаются, а ведь он, вообще-то, хотел плющом это сокровище обвивать до конца своих дней. Но уж что есть, то есть: никто в этом мире не идеален. Проёбы — дело не новое, а все, что касаются Мирона, очень и очень старые. Тут без шуток, факт фактом погоняет. А вот член — это совсем другое: Ванька губу закусывает, пока Мирон в него со всех сторон тыкается. Ну, одно точно понятно, да и второе тоже, хотя, может, кого-то в наше время и удивит. Ну, что Мирону не похуй, что он не вставляет и не начинает почти сразу ебать. Замирает и к роже лезет, трётся носом об нос, ебалом в ебало тыкается и уговаривает потерпеть, пиздит тупорыло, что больно будет недолго, зато потом очень-очень хорошо, и что надо вот чуть-чуть переждать. Будет. Хорошо, в смысле. И охуительно совершенно точно тоже будет, Ваня не сомневается. Но тем временем сдерживает в себе праведное желание его придушить. Умник, блять, хуев. Можно подумать, это его тут в жопу ебут, и он на личном опыте знает, чё там и как. Он Ваню знает, как облупленного, и Мирону этого с головой. А Рудбою просто привыкнуть надо: к тому, как мышцы растягиваются, к ощущению наполненности, к тому, как охуительно Мирон дышит в сантиметре от него и с ума бедного Ваню сводит. Не кончить бы ещё желательно сразу, сжимаясь вокруг хуя. Но нет, это дурость. Он же не подросток, а ебались последний раз они, кажется, позавчера, так что потянет. Ничего неожиданно не бомбанёт. За плечи цепляется, трётся об Мирона в ответку, на всякие нежности не скупясь, и губу ему гаденько прикусывает, прошептав перед этим «еби». А Мирон и ебёт, чё ему ещё остаётся. Остаётся только двигаться охуительно правильно — так, как Ваня любит — и выбивать своими толчками из глотки красивый неравномерный скулёж. У Вани же и так тембр котячий, а в такой ситуации совсем не голос — вылитое непотребство в чистом виде, которое Мирон по чайной ложке пьёт и сам звуки не сдерживает, ни одного на корню не глушит. И больше нихуя не надо. Пальцы только переплетать и сосаться по старой схеме: поцелуй — воздух — стон. Но это не Ваня зажрался, это ему по большой любви причитается. * Когда на следующее утро Мирон копошится у плиты, клишированно натянув на себя только трусы и фартук, Ваня дымит прямо на кухне, положив большой и толстый на все Мироновы запреты на этот счёт. Да и сам запрещальщик его борзоту никак не комментирует, зевает только сладко и лыбится в перерывах сытым котом. Самого Ваню спать не тянет, он чувствует себя на удивление бодренько, несмотря на продолжившийся еблемарафон. Боже, он всю ночь по факту давал этому уебану за роллы, подмахивал, но, справедливости ради, не без удовольствия, а теперь думает, что надо будет в ответку для Мирона тоже что-нибудь романтичненькое замутить. Приходит он однажды домой, а Вано для него воды налил целую ванну,  всё ж как его мужик любит. Удивительная ведь штука — любовь.