звёзды (сборник драбблов)

Это всегда был рыжий. У Гарри, вообще-то, почти вся жизнь ярко-рыжая. Рыжими были тыквы на 31 октября восемьдесят первого, когда его родители навсегда ушли из его жизни. Тогда маленький Гарри впервые по-настоящему плакал. Рыжими были маленькие бархатцы в саду тёти Петунии, которые Гарри поливал изо дня в день, наблюдая, как расправляются крохотные лепестки, раскрываясь навстречу золотому солнцу. Рыжими были волосы мальчишки Рона, когда тот улыбнулся ему несмело и робко и протянул руку для знакомства, и тогда у Гарри внутри свернулось что-то пушистое и мягкое, такое же золотисто-рыжее, как россыпь веснушек на щеках первого в жизни друга. Рыжим был огонь в камине гриффиндорской гостиной, и Гарри любил сидеть и подолгу смотреть на него, поглаживая свернувшегося клубком у него на коленях рыжего Живоглота Гермионы. Он — пушистый и мягкий — урчал и ластился к рукам, чем-то напоминая Гарри лучшую подругу. А у Гермионы в глазах — рыжие смешинки, когда она, уставшая отчитывать их с Роном за очередную глупость, смеётся, прикрывая ладошкой улыбающийся рот, и Гарри заходится в смехе следом за ней, потому что смех у Гермионы насквозь пропитан золотыми звенящими колокольчиками. Рыжее солнце тонуло в водах Чёрного озера, когда Гарри провожал закат на Астрономической башне, и его последние лучи слепили глаза и бросали мягкие отсветы на каменный пол. Первые рыжие листья хрустели под ногами, когда Гарри в очередной раз сбежал с Прорицаний и прогуливался во внутреннем дворе Хогвартса, пиная мелкие камешки. Рыжими были кудри миссис Уизли, которые падали ей на лицо, когда она, пыхтя и причитая, ставила на стол первый в жизни Гарри рождественский пирог. Сладкий тыквенный сок приятно разливался на языке рыжей сладостью. И свитера шутников-близнецов, что они получили в подарок, были такими же яркими, как и они сами. И рыжими, разумеется. И очаровательная Джинни с рыжим золотом волос и яркими крапинками веснушек была по-особенному доброй и милой. И веяло от неё таким рыжим теплом, что Гарри начинал улыбаться. Это всегда был рыжий, вообще-то. Всю свою жизнь для Гарри был рыжий. А потом… А потом появился серебристый. Серебристым был иней, покрывший деревья тонкой корочкой одним ноябрьским утром. И серебристый лёд сковал черную гладь озера, сверкая и блестя в лучах холодного зимнего солнца. Серебристыми были снежинки, что оседали на руках и таяли, едва коснувшись горячей кожи. Изо рта вырывался серебристый пар в особенно морозные дни, когда Гарри бродил в одиночестве по Хогсмиду. И серебристый туман окутывал поле для квиддича, когда Гарри летал на метле ранними утрами. Сребристый мороз покалывал кожу, забирался под мантию, и руки на древке метлы совсем немели от холода. Серебристыми были луна и звёзды на чёрном небе, когда Гарри стоял на Астрономической башне, обняв себя руками и едва дрожа от холода. И серебристыми были глаза Драко Малфоя, когда он подошёл сзади. Серые, колючие, ледяные — Гарри в тот момент казалось, что только они способны растопить все снега мира, потому что они вдруг дрогнули и стали такими невероятно тёплыми, что Гарри и подумать не мог… И волосы Драко — словно сотканные из лунного света — были серебристыми и мягкими, почти шëлковыми. Гарри нравилось пропускать их сквозь пальцы. Серебристым было их первое совместное рождество, и ветки на праздничной ели были присыпаны серебристым снежком. И смех Малфоя — чистый звонкий — был серебристым и рассыпался на маленькие кристаллики. И дрогнул и оборвался, осыпавшись, когда в полночь Гарри прикоснулся губами к губам Драко робким нежным касанием. И впервые в серебристо-снежном поцелуе проскользнула искорка рыжего счастья.