Внутри

«Задыхаясь от поступающего в легкие холода, я бегу. Кто бы мог подумать, что меня, человека с высшим образованием, может ждать такая грязная судьба? Я поклялся не дать никому просимого у меня смертельного средства. В итоге — убиваю собственноручно, мучаю и закапываю людей в бездонное царство смерти, из которого не возвращался ещё никто. Мышцы спины предательски сводит, за ними и шея, поэтому я почти не могу бежать и смотреть по сторонам. Тяжелые кожаные берцы что-то затягивает вниз, к земле. Мысли добрались до того, что я просто стою в грязи очень нескоро. Пара рывков ослабшими ногами, и я выскакиваю на утрамбованную землю возле сильного корня. Чтобы достичь базы, я должен был пробежать ещё… а туда ли я бегу? Только сделав рывок вперед, я останавливаюсь и прислушиваюсь. Сердце норовит вот-вот выскочить из груди несмотря на пробирающий до костей холод. Справа ломаются засохшие навечно ветки куста. Что может прятаться за таким мелким кустом? Из-под нижних веток, покрытых инеем, вылезает парень. Я почти улыбаюсь, потому что вижу, что это всего лишь дохлый ребенок с черными кудрями до плеч. Наверняка ему нужна помощь. Мне даже приятно видеть живую душу в лесу. Мальчик, обвешанный какими-то мешками, измазанными в грязи и в песке, ползет из-под колючей ботвы куста. Он выбирается спиной ко мне и оборачивается, но странно, он совсем не удивлён, что здесь стою я. Мышцы лица расслабляются, когда я понимаю, что это обычное пушечное мясо, которое «отец» отправил истреблять российских солдат. На войне это был самый подлый шаг. Террористические мальцы — дети, которых террористы выкрадывали у мирного населения, обещали им светлую судьбу в их отрядах и горы денег в будущем. А на самом деле девяносто процентов этих детишек убивалось при первом же взгляде, о них знали все. И я. Только сил на то, чтобы противостоять взгляду двенадцатилетнего мальчика у меня не было. Блестящие глаза, в которых крылась боль, подчеркнутые сверху сросшейся густой бровью. Глаза мальчика холодно проникают в моё сознание и замораживают его, я не могу пошевелиться. Пересиливаю себя и завожу руки за спину, нащупываю знакомый силуэт пистолета. У меня осталось два патрона, предназначенных для этого мальца, который всё ещё не отводил свой издевательски спокойный взгляд от моего лица. Медленно, шевеля только запястьем, достаю оружие и опускаю за бедро, потом совсем тихо, почти без щелчка спускаю предохранитель и чувствую, как предательски дрожат пальцы. Наконец, ребёнок достает из кармана зелёный предмет с вытянутой трубкой. Только через мгновение до меня доходит, что это граната, которую этот малыш взорвет несомненно у себя в руках, а ударная волна убьет меня и его. Губы начинают трястись, когда я осознаю, что его ублюдские пальчики тянутся к кольцу. Язык отказывается волочиться, чтобы произнести хотя бы одно слово во имя спасения моей жизни. Громкий выстрел». Я резко распахиваю глаза и выдыхаю. Как я довел себя до таких нервных снов? После всех этих событий я пережил целую жизнь по моим вычислениям, а воспоминания все возвращаются и возвращаются. Признаться честно, странно, что я вообще не сошел с ума. Из моего тогдашнего отряда уже двое умерло, трое сошло с ума. Ещё один, кажется, пытался повеситься в туалете казармы и сейчас лежит в психиатрии. Каждое утро меня мучают мысли о том, что завтра я окажусь в психушке, где меня будут колоть транквилизаторами, или вовсе в тюрьме за несовершенное преступление. Такие неоправданные мысли возникали только из-за воспоминаний. Но через несколько минут я встану с постели всё ещё в своей квартире на Катерников, выполню свою каждодневную рутину и уйду на работу. Единственное, что говорило о том, что сегодняшний день необычный — свидание с женщиной из Тиндера. Оставив черную тонированную Infinity на улице, прохожу ко входу. «Проспект Испытателей говоришь», — ворчу я себе под нос, ещё раз проверяя адрес, присланный Юлей. Блондинка, спортсменка, бухгалтер. Самая обычная одинокая сорокалетняя женщина, которая нуждается в крепком ночном акте, назовём его так. По крайней мере, моя натренированная психика называла её так. В помещении достаточно темно, что настораживает меня, но тем не менее я иду к столику, на котором написано «Чертанов» маркером на картонке и опускаю её надписью вниз. Не люблю, когда часто читают мою фамилию. В армии меня поначалу дразнили «чертом». Поэтому и прижился страх. — Владимир, — звенит женский голос у меня в ушах, и меня парализует. Веки падают, скрывая затекший кровью глаз и голубой второй, а в голове смутными отрывками я вижу свою жену, виляющую бёдрами перед зеркалом в туалете. Я тороплю её на выпускной сына, а она смеется и закатывает зелёные глазки. Но нужно снова просыпаться. — Владимир, — звучит теперь над ухом, и до меня доходит, что этот голос прокурен, это не Аня. — Юля, — в ответ произношу я, когда до меня наконец доходит, где я нахожусь. Я улыбаюсь в все свои тридцать два зуба и встаю с мягкого дивана, на котором было совсем неудобно сидеть. Я выхожу и-за стола и оборачиваюсь на голос. Передо мной стоит высокая женщина (чуть ниже моего) на черных шпильках, в платье, едва прикрывающем середину бедра. Пока я медленно поднимаю глаза от ног к лицу, как обычно я рассматриваю людей, заостряю внимание на небольшой груди, которая была явно поднята пушапом, и на острых плечах, которые мне в ней с этого момента нравятся больше всего, даже больше лица. В ней нет ничего из той «изюминки», которая для каждой женщины является обязательной по их кодексу, но есть плечи. На лицо я особо не смотрю, только в глаза, чтобы она не подумала, что я интересуюсь только её телом. В этом и была правда. Через пару неделю я снова облачусь в военную форму и отправлюсь в Закавказье исполнять приказы «товарища генерала-полковника». — Я рада с вами познакомиться, — пока я думаю о Карабахе, она уже протянула мне руку и несколько секунд ожидала, что я отвечу ей. Подхватив её руку, я отвечаю: — И я, да, — улыбаюсь и слегка сжимаю мальцами её ладонь при приветствии. Чувствую себя полным идиотом, еще и с заторможенной реакцией. Но она выглядит страннее. Сведя ноги, она кашляет, как обычно делают полные женщины в возрасте и прикрывает рот рукой. — Присаживайтесь. Насколько я понял из анкеты, вы любите морепродукты, поэтому их и заказал. И ещё момент, — я раскрываю все карты. Обычно военные люди так и говорят. Всё расчетливо, по пунктам, чтобы в будущем быть готовым. «Давайте на ты», — говорим мы в один голос и улыбаемся как подростки. — Знаю, глупый вопрос, но я обязан знать. Не болеешь? — она ни разу не посмотрела на моё лицо. В мою наученную голову забираются подозрения о том, что она принадлежит разведке, но она слишком невзрачная и выглядит больной. Сомнения пропадают. — Нет-нет, — она копошится в сумочке, — просто астма. Да, такое время, что грешно с больными на свидания ходить. Пандемия. Наконец, она достает ингалятор и брызгает в горло очевидно неприятной смесью препаратов. Меня посещает некое облегчение. Пока она аккуратно убирает ингалятор в специальный отсек сумочки с лекарствами, я смотрю на её крашенные волосы, которые завиваются к концам и ощущаю внутреннее желание дотронуться до них. Ещё час-полтора и я это сделаю. Едва она поднимает взгляд к моему лицу и останавливается на глазах, вздрагивает. Теперь, когда её лицо перекосилось, а по обнажённым предплечьям прошлись мурашки, она чувствовала себя неловко. — Не стесняйся, скажи, — я делаю первый ход в игре. — Твой глаз… Он в крови, — сглотнув слюну, она продолжает таращиться на мой безобидный глаз, который подсвечивается сверху светильником словно лазерный. — Ты ведь спортсмен просто, гантель упала? — кажется, нервы её отпускают, и она вливается в игру. — Да, гантель, — по моему лицу скользит противная мне самому улыбка. А пока официанты расставляют между нами тарелки и бокалы, мы с ней цепляемся друг за друга взглядами. На секунду я успеваю почувствовать себя зверем, когда понимаю, как выгляжу: отросшая темнее каштанового борода на миллиметр, затекший кровью и опухший левый глаз, синяки на шее, черный облегающий джемпер и светлые свободные джинсы, при всем этом я больше её в два раза и вполне могу оказать устрашающее воздействие, сам того не желая. Прогоняя в голове свое последнее отражение в зеркале дома, слегка втягиваю голову в плечи. Сейчас в моей голове мысль о приличии гоняется за мыслью о беспорядке. С одной стороны, сегодня я оплачиваю весь вечер и все желания этой женщины, везу её к себе домой, а она дает мне за это только себя и возможное будущее, которое мне совсем не нужно. Я отнёсся к этому свиданию обычно, не как к предыдущим в этом отпуске, даже безответственно. — У тебя в анкете написано, что ты женат. Твоя ненаглядная не застанет нас у тебя дома? — её явно интересует не это. — Нет, не застанет. В моей анкете было написано “неженат”, — я пожимаю плечами и улыбаюсь. — О-о, — тянет она смущённо и прячет короткий носик в волосах, опуская голову. — Прости, я вечно ловлю себя на невнимательности и этот случай, кажется, не исключение. Неженат. А что тебе помешало найти жену? Холостяцкий образ жизни? Я сжимаю губы и выдыхаю. Этот вечер превращается в нечто большее, чем просто развлечение. НО нужно поддаться на эту женскую хитрость, чтобы она чувствовала себя нужной, чтобы чувствовала, что я нахожу в ней интересные стороны. — Я ещё с десяти лет поклялся себе никогда не жениться, — на ходу придумываю легенду и поднимаю глаза на неё, — да и ты права. Холостяцкий образ жизни мне куда приятнее. Готовлю, когда хочу, убираюсь, когда хочу и так далее. А с женой… С женой так не получится. Думаю, что вряд ли есть нетребовательная женщина. Даже ты. Ты бы точно требовала от меня ласки, свиданий, когда я их не хочу, и развлечений. Такой образ жизни мне не нужен. Этот бессмысленный разговор закончился вчера томными взглядами, робкими касаниями в моей машине и в конце концов тем, чего мы оба ждали и желали — сексом. Это скорее был финальный приз игры, которую мы затеяли. Оба придумали себе истории, оба смущали друг друга бегающими глазами и заставляли делать друг другу комплименты. Для меня в этом не было ничего необычного. Последний раз у меня был точно такой же вечер с милой девушкой из Сиэтла, которая еле связывала два слова по-русски, примерно два дня назад. Для Юли же по её рассказам я был единственным и неповторимым. Удивительно, но проснулся я от солнечных лучей, с чувством, будто вовсе и не засыпал, а только прикрыл глаза на пару минут. И сейчас, занимая полтора места на кровати, я пялюсь в потолок и думаю, когда же закончится этот чертов отпуск и начнётся миротворческое продолжение на пунктах наблюдения вместе с остальными отрядами. Каждый день я смотрел на календарь, чтобы не пропустить день подготовки вещей (такой у меня был перед каждой командировкой) и отправиться на аэродром вовремя. Рядом закряхтела она, видно перебрала вчера красного сухого и сейчас нуждается в стакане воды. Сразу заставляю себя вспомнить о том, что я не подкаблучник, а затем о том, что так думают только каблуки. Хмурюсь на детские мысли в голове и пересиливаю свои ленивые сутра мышцы. Ноги как из ваты, голова звенит, все мышцы кора неприятно тянет, словно их связали верёвками. «Вова», — слышу сзади. Она сейчас наверняка открывает глаза и жмурится от солнца. Пора бы уже купить шторы. Меня из моих рассуждений буквально вырывает громкий звонок телефона: “Неизвестный номер”. Сзади раздаётся ворчание. Я перестаю оценивать обстановку, когда узнаю последние цифры… или мне кажется? Медленно беру в руки черный вибрирующий предмет последней модели и выдыхаю. Понятия не имею, кто осмелился бы позвонить майору ГРУ ФСБ в одиннадцать часов, — одиннадцать часов! — утра. Как я мог так долго спать тоже не понимаю, — что со мной сделала эта женщина? Я проспал чёртовых полдня. Телефон замолкает и снова начинает издавать противные звуки. Думаю ещё секунду и смахиваю кнопку, чтобы ответить. “Володя, ты?” — звучит на другом конце, и перед моими глазами вспыхивает пожаром сон. “Громкий выстрел. Мальчик падает на землю, поражённый заглушённой пулей в лёгкое, задыхается. Я сделал всё правильно. Он хотел меня убить. Чёрт, я почти убил человека, нет, ребёнка! Я стону от боли в груди и подозреваю, что в меня тоже попала пуля, нет, я хочу этого. Ноги трясутся и раскачивают меня в разные стороны. Всё ещё крепко сжимая пистолет, хватаюсь за голову. Я не помню, как поднял руку, я не помню, как нажал на курок и как больно проехался по ушам цилиндрический длинный глушитель. Снова издаю стон, только теперь от того, что хочу провалиться сквозь землю. Если кто-то услышал выстрел, то это наверняка были наблюдатели в засаде, что не из наших. А значит, меня убьют мучительной смертью. Ещё более медленно, чем до этого, снимаю с предохранителя и опускаю взгляд к пистолету. Губы трясутся и тут же замерзают на морозе. Растягиваю кожу на губах и чувствую, как сквозь трещины течёт кровь. Последний шанс сдаться, потом будет хуже и придётся становиться героем, чтобы не выдать наших. Но я не герой, я просто сопляк, которого запихнули в спецназ. Подношу уже успевшее остыть после выстрела, ледяное дуло к виску, слегка отодвигая черную шапку. Ещё одна секунда. Кладу подушечку пальца на курок. Один. По щекам рекой стекают густые непрекращающиеся слёзы. Два. Мальчик стонет и кричит о помощи. Три. «Эй, служивый!», — кто-то кричит справа, и я оборачиваюсь. Из-под горы ко мне поднимаются сослуживцы. Меня просто терроризируют мысли, я хочу убежать. Но некуда. Разведывательный пункт взорван, и сзади только террористы. Впереди — люди, которые отнимут у меня оружие и шанс на спасение”. Лапырёв Евгений Павлович тогда спас мне жизнь, начав со мной говорить. А тому мальцу спасли жизнь и даже нашли его семью. Сидя на кровати, сгорбившись, я улыбаюсь. «Володя, слышишь?» — от настойчивого приказного тона я вздрагиваю и незамедлительно подскакиваю с кровати. — Так точно, товарищ генерал, — вытягиваю позвоночник как на построении. — Слышал, ты скоро в Карабах отчаливаешь. Вот, решил встретиться с тобой. Узнать, кем ты стал, чем занят. В воскресенье, в шесть вечера у меня дома. Адрес возьмешь в отделении через секретаря. Гудки. Я ещё минуту не могу расслабиться и стою как на карауле. Воскресенье завтра.