Память моя - на сердце якорь.

Никому не нужный, плечистый и сутулый, бросаю своё тело в улицы шумные. Шатаюсь – пьяный своей горькой судьбой. Сжимаю скулы – мои личные скалы, остро выступающие на исхудалом лице – и ловлю ледяные поцелуи ветра, вслушиваюсь в его стонущие порывы, игнорируя мелкую дрожь, жажду познать истину ни разу не вырвавшихся слов. Ломаю и ломаюсь внутри. Внутренний счётчик перегорает-выгорает на цифре пятьдесят три. Думали-верили вырастит лётчик, но вышла осечка: исторический факультет, педагог, а на досуге просто литератор-поэт-одиночка. Всю свою жизнь мечтал о дочке, но война поставила на молодости крест и точку. Кстати, постоянно молчу, хотя панически боюсь тишину. Мне слышится в ней стон блокадниц-матерей, взрыв орудий, гранат, то как погиб мой товарищ-солдат, крики сжигаемых заживо детей, всемирный плачь над трупами людей и свист безжалостно убивающих пуль. Всё! Стоп! Я должен передохнуть! Я больше не могу говорить, думать, писать! Жутко громкие мысли, съедающие изнутри. Пережив такую чернуху, психически здоровых почти не найти. Только захлёбываясь таблетками, мне удаётся заснуть. И прошлого, к сожалению, уже не вернуть, не изменить и не забыть. А я так устал. Так чертовски устал. Если бы не мой любимый пёс, то эту исковерканную жизнь я бы не перенёс. У человечества недостаточно слез смыть неисчислимое количество потерь. История не стирает раны, нанесённые ей. И хочешь - верь, хочешь – не верь, но память самое дорогое и самое больное, что у меня есть. Помню как сейчас: поздний вечер, сельский клуб, сломанный каблук, звонкая гармонь заглушает тихий смех и я наспех целую нежную ладонь. Влюблены, мечтательны, юны; со смертью никогда не сталкивались мы и ничего не слышали про голод. Но теперь могильным холодом окутано то время, счастье моё погибло под расстрелом и неизвестно даже, где покоится девичье тело. Прощальной песней Бернса про журавлей поминаю трагедию тех дней, слезами и молитвой омываю героические души умерших людей. Война сплотила народ, однако иволга в моем сердце разорванном больше не поёт, и я по-прежнему внутри одинок и мертв.