Совместные работы

Мгновенно опустевшее здание оказывается в полнейшем мраке. Из-за бесчисленных перестрелок большинство лампочек выбиты, и из плафонов свисают только бесполезные цоколи. Скуало недовольно цыкает, чувствуя в гробовой тишине что-то неладное, будто ещё немного, и что-то произойдёт. Мечник хмурится, пытаясь отречься от наваждения плохих мыслей и быстрыми шагами покидает помещение. — Врой! Босс, правое крыло полностью зачищено! — в своей манере отчитывается капитан, не ожидая ответ, потому что у Занзаса, наверняка, опять сломан наушник. Он продолжает путь, чуть сгорбившись. Повсюду пахнет кровью и порохом — прекрасная смесь, несмотря на то, что алые разводы принадлежат и товарищам. У обломков стены даже находится нашивка от униформы Варии, которую Скуало тут же забирает. Живых в этом участке вообще не было, кроме самого капитана. Топот тяжёлых сапогов отбивается эхом по опустевшему коридору. — Найти живых и мёртвых. Собрать всех у главного входа и раненым обеспечить первую помощь, — тут же раздаёт приказы, как только видит одного из своего отряда. Отдаёт тому ранее найденную вещь. — Живо! Занзас дышит тяжело, хрипло, и кажется, будто бульканье в простреленных легких слышно даже рядовым, зачищающим место бойни. Белая рубашка уже давно пропиталась кровью — своей и чужой, — а обгорелая ткань прилипла к прижженной ране. Это так иронично — сдохнуть от пули предателя, когда клялся самому себе, что никому не будешь больше доверять. В итоге позволяешь мафиозной группировке стать семьей, въесться в мысли и сердце, стать кем-то, кому не безоглядно, но доверяешь, а после получаешь пулю в спину, чтобы захлебнуться собственной кровью. Занзас двигается тяжело, но самостоятельно, не позволяя никому даже предположить, что он ранен. Они доберутся до особняка, и Луссурия все залечит, иначе и быть не может. Занзас даже не волнуется по этому поводу, и совершенно не обращает внимания на усиливающуюся боль, на тихий присвист в поверхностном дыхании. Мысли о доме его успокаивают, не позволяя ощущению скорой смерти захватывать разум. Просто дотерпеть до особняка. Но и без того слабые после Колыбели ноги не выдерживают, подкашиваются, и Занзас совсем неграциозно заваливается на перепачканную траву. От удара легкие простреливает болью. Дыхание перехватывает — вздохнуть невозможно, а к глотке подступает кровь. Занзас сплевывает на землю рядом и переворачивается на спину, глядя на небо помутневшим взглядом. Черт подери, как жалко это, должно быть, выглядит. Скуало не смотрит по сторонам, отчего-то сильнее чувствуя напряжение происходящего. Занзас не отзывается, и в наушнике его хрипловатый голос не мелькает среди переговорах с отчётностями. Скуало уже практически мчится мимо очередных собравшихся групп. Ему сейчас неспокойно, и рационально объяснить своё состояние не способен. Супербиа не кричит, не сбивает всё продолжающие поступать сухие и краткие отчёты, лишь в определённый момент выключает раздражающий наушник, силясь не сломать его. Однако напряжение не сходит, и шаги ускоряются. Занзас находится только у ближайшего пустыря, недалеко от машины, лежащим на земле. Как бы ни хотелось верить в невероятную способность к выживанию Занзаса, Супербиа не может не думать об абсолютно всех последствиях и — чёрт его дери — не переживать. — Только попробуй сдохнуть! — повышает голос в попытке докричаться. В голове уже выстроен чёткий план действий. На чёрных одеждах крови не видно, но вот белая рубашка испачкана нещадно, впрочем, уже ничем более, чем лохмотьями и временной перевязкой её считать нельзя. — Все с пламенем солнца на юго-запад! — командует капитан, вновь включив микрофон. У Занзаса губы испачканы в крови, а во рту противный металлический привкус. Каждый вдох сопровождается разрывающей грудь болью, но кому как не Занзасу быть к боли привычным. Только холод, сковывающий тело, словно лёд Колыбели, Занзас ненавидит. — Нет необходимости, придурок. Я в порядке, — хрипло хмыкает Скариани. Вот только ничерта не в порядке. Громкий голос капитана доносится словно через слой ваты, и совершенно нет сил, чтобы подняться. Какой идиотский конец. — Слушай внимательно. После моей смерти Вария переходит тебе. Указания в потайном ящике моего стола, найдешь. Никто не посмеет оспорить твое право, — Занзас говорит быстро, на одном дыхании, глядя в сторону Скуало, но с трудом различая его. Слишком поздно проснувшаяся интуиция упорно твердит — времени остаётся слишком мало, чтобы высказать всё. Все мысли и чувства, несбывшиеся желания, указания. А ведь сейчас самое время признать, что всё же влюбился. Что хотел бы прожить другую жизнь — без мафии, без обязанностей и постоянной опасности, — вместе со Скуало. Или эту, но намного дольше, чтобы хватило времени насладиться. — Врой! Не говори так! — мгновенно отзывается Скуало. Он и предполагать подобный вариант не хочет, не то что слышать. Руки действуют чётко, будто никаких переживаний у их хозяина сейчас нет. — Сейчас подойдут бойцы с пламенем солнца и поставят тебя на ноги! Так что рано говорить о завещании! — сухо продолжает высказываться, сосредоточенно прижимая к ране шмат изрядно испачканной ткани. Нет, всё это определённо не реальность — Занзас не может вот так умереть. Скуало этого по крайней мере не позволит. Рука уже в чужой крови и, кажется, перчатка пропиталась ею. — Где вас носит?! — кричит в наушник, но в ответ лишь извинения и возмущения на то, что людей явно не хватает на всех раненых, и капитан раздражается сильнее. Скуало уже начинает трясти от распирающей злости, но взгляда с чужого лица не сводит. Занзас же знает, что в руках держит жизнь мечника, что является целью и причиной всего, что Супербиа делал до этого и делает сейчас. А у самого Скуало земля будто из-под ног уходит — страшно от того, что действительно может произойти. — Оставь, у меня же гребаная интуиция. И слушай меня, — Занзас говорит с трудом, прерывается, чтобы перевести дыхание и прикрывает глаза. — Ты должен стать следующим боссом, не позволяй Варии прогнуться под Десятого. Скуало трясёт от этой ситуации. Он понимает, что рано или поздно это должно было случиться, ведь оба живут не в сказке, а в кругу мафиози. Привычному к чужим смертям мечнику сейчас кажется, что мир сваливается в пропасть. Скуало не хочет становиться главой преступной организации таким способом — он вообще преднамеренно даже не стремился к этой должности, всё отдавая Занзасу. Простреленное легкое сокращается конвульсивными рывками, отчего по грудной клетке разносится ослепляющая боль. Холод, который Занзас так ненавидит, но, кажется, вынужден терпеть до конца жизни, становится сильнее. — Ближе наклонись, — приказывает Занзас Скуало, с трудом вытягивая нож из-за голенища сапога. Он не может сказать мечнику все, что должен. Не хватает ни слов, ни времени, и всё, на что сейчас способен умирающий босс Варии — даровать свободу. В нос ударяет больше металлического запаха крови, когда мечник по приказу опускается. Ещё миг, и на периферии зрения мелькает блеск лезвия. Скуало не сразу понимает, но сквозь туманную пелену застывших в глазах слез виднеются светло-серые, почти сияющие пряди длинных волос. Они рассыпаются по плечам и одежде, по испачканной кровью земле. Занзас оставляет в стороне нож и сжимает мягкие локоны в пальцах. Ему почти жаль. Скуало выглядит непривычно с короткими, неровно остриженными волосами. На миг возникает чувство, словно они вернулись во времени назад, когда ещё не было дурацкой клятвы, которой не суждено сбыться. Капитан теперь свободен и от былого обещания, и от верности Занзасу. — К чёрту интуицию! Ты не умрёшь! — чуть ли не срывается до хрипоты. Смерть Занзаса словно гибель божества — единственного, перед которым Супербиа может склонить голову. Не хочется верить в происходящее — уничтожающая всё вокруг реальность заставляет горло сжаться в немой истерике. Мечник подавляет эмоции в себе, потому что не всё потеряно и шансы ещё есть, но разум рационально твердит иное, поддакивая Занзасу. Скоро подойдут медики. Совсем скоро. — Я тебя люблю, слышишь? — сипло говорит. Занзас слышит голос Скуало, но слова доходят не сразу. Из-за них сердце делает ещё несколько быстрых конвульсивных ударов. Чтобы дать возможность ещё раз увидеть. Чтобы попытаться успокоить дрожь мечника. Или сказать, что тоже, черт возьми, полюбил. Занзас хрипит в ответ, соскальзывает ладонью по щеке Скуало. Он не может выдавить ни слова, ни звука. Даже видеть не может, и всё, что остаётся — вспоминать. Ненависть, раздражение… любовь. Занзас усмехается белыми, обескровленными губами. Словно предчувствовал это, оставил для Скуало послание со всеми словами, что хотел бы сказать, но не сказал. Холод отступает вместе с последним ударом сердца. Вместе с хриплым выдохом и безуспешной попыткой хотя бы раз сказать вслух, что чувства мечника взаимны. Взгляд застывает, стекленеет; из багровых глаз исчезает уголек жизни, но на губах так и остается самодовольная усмешка, а пальцы сжимают прядь белоснежных волос, которые при жизни так нравились. Скуало не верит в смерть Занзаса, во всём ищет подвох и до последнего момента прижимает к ране перевязь, ища потаённые смыслы в последнем тёплом касании к щеке. Рука Занзаса тяжело падает на землю. Супербиа не верит в то, что чужое сердце и правда замерло, не верит пришедшим медикам, на которых моментально сваливается гора ругани и возмущений. А пламя солнца, насколько бы ни было эффективным, оживлять мёртвых не может. Скуало ждёт, когда в алых глазах вновь вспыхнет пламя, и смерть окажется дурацкой проверкой на верность. Мечник не покидает Занзаса, когда того заносят в машину. Не смыкает глаза ближайшую ночь, постепенно теряя грань реальности. Супербиа бьёт громкая истерика в уже как сутки онемевшем главном штабе Варии, когда всё же, следуя указам, находит предсмертную записку мёртвого дона. Громкие слова, которые так и не были произнесены вслух адресатом, такие желанные еще несколько дней назад, но убивающие сейчас. А потом похороны. Скуало сам организовывает всё. Стоит рядом как ни в чём не бывало. Отдаёт последние силы, давая распоряжения, и самого распирают злость на пару с отчаяньем, когда в открытом гробу видно лицо того, кому была посвящена собственная жизнь. Скуало потерял всё, что обрёл в течении последних лет, включая собственную любовь. Оторвать взгляд от человека в гробу невозможно. Занзасу до невозможности идёт деловой костюм, да и выглядит мужчина, словно просто спит. Наверное, мечнику стоило бы обратить на теперь его подчинённых внимание, подойти к ним, сказать, что не всё потеряно, но эгоистично не может отойти от места, даже когда помещение начинает пустеть. Занзаса кремируют. Огонь должен забрать своё дитя, как и клятву, знак которой всё ещё таится в охладевшей, крепко сжатой ладони. От него остаётся последний приказ для Скуало — жить.