И не жалеют ни о чем

Сладостный вздох. Протяжный стон, еще один. Сегодня Дан почему-то особенно нежен, и, по-хорошему, ее должны сильно напрячь подобные странности. Следовало бы придать должное значение первым кричащим остановиться звоночкам и сбежать отсюда к черту. Вот только Кароль уже у него. И ей все равно. Тине действительно тысячу раз плевать на то, что она замужем, что утром на ее алебастровой коже проявятся легко идентифицируемые следы «преступления», о которых она нелепо, но с особой уверенностью что-то снова соврет мужу, на то, что все происходящее сейчас в ее жизни неправильно априори. Неправильно, что Дан прижимаем ее податливое возбужденное тело собой к стене, ограничивая любые возможности бегства. Да она и не собирается. Сама ведь позвонила. И это, кстати, еще более неправильно. Обычно, раз в неделю он забирает ее на своем черном рендже. Стабильные три гудка и краткое «забери меня оттуда, где мне всегда плохо». В особо херовые дни Тине кажется, что она готова сброситься с этого моста и обрести вечное умиротворение в объятиях пенных волн, но, когда веки покорно закрываются, казалось бы, в последний раз, вокруг талии прочной хваткой ложится сильная рука, а ухо обжигает горячим шепотом: «Далеко собралась, Королева?» Будь она сумасшедшей, вероятно, искренне поверила бы в существование земных ангелов-хранителей, но Кароль еще не совсем мозгами тронулась, просто сначала ей слишком плохо, чтобы лезть к Дану с какими-либо расспросами, а потом слишком хорошо, чтобы вспоминать о подобных странностях. Они об этом не говорят. Вообще не затрагивают тему личного. Так удобнее. Так меньше шансов на возникновение привязанности. Он привозит ее в шикарный отель, они занимаются потрясным сексом, а потом вместе смотрят дурацкие сериалы, накидывают десятки притянутых за уши причин почему Дарт Вейдер все же был не плохим, спорят какое из имен детей американских селебрити более идиотское, или просто ужинают. Однажды он предлагает заказать бургеры, а Тина недовольно крутит своим красивым носиком, в шутку бросая что-то типа «разве что они будут без мяса, дрожжей, ядерного состава соусов и будут содержать в себе не больше двухсот калорий». Она уверена, что Дан так же быстро забьет на эту идею, но он искренне удивляет ее, когда через рекордные двадцать минут курьер доставляет большой термопакет с зеленым лейблом «vegan». Такие вот незначительные маленькие детали постепенно собираются в один огромный пазл, а с каждым присоединенным кусочком мораль картины становится настолько более значимой, что Тина уже не в силах разрушить это прекрасное, неконтролируемо склеивающееся. Быть слабой — порок, но, кажется, никакая индульгенция Кароль уже не спасет. На этой неделе она набирала досконально заученный номер уже трижды. Потому что ей нужно убежать от себя, хоть на пару часов, а Дан позволяет ей это. Кароль шикарна в постеле, и он убеждает себя, что это единственная причина, почему в его она побывала больше одного раза (если быть честным, то он уже давно перестал вести глупую игру на счет). Раньше Тина считала, что вся ванильная ваниль вроде бабочек в животе и мурашек от прикосновений — предел глупых подростковых книжек, а ощущение, будто Земля останавливается — жутко привнесено. Но, черт возьми, мир, кажется, сошел с ума, иначе как она сейчас отчетливо испытывает весь этот спектр эмоций, будто ей снова шестнадцать? До встречи с Кароль Дан точно знал, что идеальных женщин не существует. Недооценил чертовок. Одну, как минимум, точно. Все были такими ненастоящими, пустыми и до жути шаблонными, что он просто-напросто перестал искать. А Вселенная только этого и ждала. Но, вот досада, даже у такого драгоценного грааля как Тина имеется хоть и незначительный, но все же недостаток. Штамп в паспорте и кольцо на безымянном. Она изо всех сил старается не обращать внимания на ощущение вселенской защищенности, когда оказывается полностью закрытой его широкой грудью, казалось бы, от всего мира, и внезапно с головой накрывающую тревогу, когда приходит время возвращаться домой. Он упорно игнорирует чувство полного умиротворения, когда она появляется в поле зрения, и волной накатывающее одиночество, как только она уходит. Она ненавидит запах табака, поэтому теперь он курит солевой с привкусом вишни. Эта вишня въелась в него. Чертова Кароль въелась в него. Он не выносит лаванду в любом ее проявлении, поэтому даже душистый шампунь Тина сменила на пьяную ягоду. Она обводит указательным его шрам от пули, что всего на два пальца ниже необъятного (Тина точно знает) сердца, и неожиданно для себя благодарит Бога за то, что он жив. Он один знает, что на самом деле означает единственная татуировка на ее чистом теле — ангельские крылья, вплетенные в знак бесконечности. А еще знает, что она заслуживает держать этого ангела на своих руках, а не искать отчаянно его силуэт в складках небесного полотна. Он терпеть не может вопросы, на которые не может найти ответы, а Тина — один огромный ребус со звездочкой, но эффект почему-то производит прямо обратный. У нее синдром отличницы, и она совершенно не приемлет ошибок, а Дан — одна сплошная ошибка. Самая потрясающая ошибка в ее жизни. — У нас есть три часа. Балан молча кивает, не растрачиваясь на бессмысленные разговоры. Стягивает тугую резинку с волос, освобождая их из плена конского хвоста, и утопает пальцами в густых локонах. Его возбуждает ее аромат. Она пахнет поздней дикой вишней и пьянит не хуже самого дорогого ликера. Прокладывает влажную дорожку поцелуев от уха вниз по шее, очерчивает языком острые ключицы и кусает манящее плечо. Не сдерживается. Дан целует ее. Сначала рвано, а потом уменьшает напор, желая впитать ее всю без остатка. Оттягивает нижнюю губу, пробегается языком по деснам и запускает его глубоко ей в рот, перекрывая любые доступы к кислороду. Где-то далеко взрывается салют, вероятнее всего, внутри нее самой, и у Тины от нахлынувших ощущений едва не подкашиваются ноги. Вопреки ожиданиям Дана, она совсем не отталкивает, наоборот, только сокращает расстояние между их разгоряченными телами на минимум, случайно прикусывает его губу до крови, а потом нежно зализывает рану языком, извиняясь. Поцелуи — не их стезя. Поцелуи — признания в глубоких чувствах и слияние отнюдь не физическое. Поцелуи — что-то слишком интимное и слишком о любви — слишком не про них. Их вообще нет, есть просто секс. Что-то типа дружбы с привилегиями, но без дружбы. Одни привилегии. Но не сегодня. Здесь и сейчас все по-другому. Есть только он, она и сплетающиеся во влажном танце языки, разжигающие неугасаемое пламя в самом нутре. Руки Дана произвольно блуждают по разгоряченному женскому телу, пока не находят точку своего назначения в виде холодной металлической молнии, и от контраста температур просто срывает крышу. Он буквально рычит от недовольства, когда чертова застежка не подчиняется с первого раза, и готов голыми руками разорвать этот ненужный кусок ткани, но Тина вовремя заводит руки за спину, успокаивающе проходится мягкими ладонями по его напряженным предплечьям и сама, нарочно медленно, тянет собачку вниз. Плавные изгибы ее тела идеально вписываются в его сильные руки, будто природа целенаправленно создала идеальный пазл, всего из двух частей — него и нее. Роскошное кружевное белье любимого оттенка бордо безукоризненно подчеркивает все достоинства женственной фигуры, а достигшие пика своей яркости голубые глаза затягивает дымкой смущения, когда мужчина с нескрываемым вожделением проходится взглядом по каждой детали, не упуская из вида даже малейшей родинки. Будь Дан деятелем искусства, его муза абсолютно точно выглядела бы так, как Кароль сейчас, и он даже готов вписать себя в ряды великих творцов, только бы его вдохновение во плоти никогда его не покидало. «Ты прекрасна» срывается с его уст на выдохе, а самой Тине абсолютно точно перестает хватать воздуха. Он никогда раньше не говорил ей этого. Дан сам по себе очень скуп на подобные проявления нежности или вообще какие-либо эмоции. Обычно от него веет холодом и каким-то будто наигранным безразличием, он просто приходит и грубо берет (не)свое. А она ни на что и не претендует, в принципе. Он помогает ей забыться, и этого для Тины более чем достаточно. Дан легким движением подхватывает ее под ягодицы, слово она ничего не весит, и усаживает на свои бедра. Оставляет видимые отпечатки на молочной коже и невидимые на сердце. Он несет ее в сторону кровати и бережно опускает на мягкую поверхность, не разрывая губ. С бельем Балан справляется гораздо успешнее, и в считанные секунды Тина оказывается абсолютно обнаженной. В голове проносится мысль, что Боттичелли и рядом не стоял с тем дьяволом, который сотворил его персональную Венеру. Часто вздымающаяся от сбитого дыхания грудь, припухшие от поцелуев губы, сверкающие желанием глаза затмевают без исключения все признанные шедеврами полотна мира. Заядлые коллекционеры и ведущие искусствоведы охотно отдали бы сумасшедшие суммы, чтобы только заполучить в свою копилку этот феноменальный трофей. Но в эту секунду она его. Полностью. Вся без остатка. Во всех смыслах. Они друг другу принадлежат. Не потом, через условные и абсолютно далекие несколько мгновений, часов или лет. Здесь и сейчас. Здесь и сейчас они берутся за руки и вместе скрываются от насущной реальности в собственном одном на двоих мире, путаясь телами, в мыслях и белоснежных простынях. *** Первые солнечные лучи абсолютно бестактно тревожат безмятежный сон, нагло врываясь в комнату из-за так и не опущенных с вечера жалюзей и приземляясь на умиротворенное лицо спящего мужчины. Дан непроизвольно хмурится, что-то неразборчиво и крайне недовольно бурча, но от выслушанных Балановских претензий свет даже не думает исчезать, а наоборот, только ярче бьет по закрытым векам, поэтому мужчине все же приходится разлепить глаза и вырваться из мира сновидений. Воспоминания одно за другим неуверенно начинают возвращаться в сознание, но объяснений почему он все еще находится в люксе отеля, а не в своем арендованном пентхаусе в одной из элитных столичных высоток, от этого абсолютно не прибавляется. Дан все же намеревается встать с кровати и расправиться с виноватыми в его вынужденном пробуждении жалюзями, но, почувствовав рядом с собой что-то теплое, мило сопящее и явно не имеющее намерений просыпаться, поворачивает голову и резко подрывается, тихо выругиваясь. Тина, как обычно, должна была вернуться домой за полчаса до приезда мужа, и его до тошноты четкое и неизменное расписание, подкрепленное безукоризненной пунктуальностью, обычно играли ей на руку, освобождая от лишних расспросов. Но вчера они с Даном настолько увлеклись друг другом, что, кажется, потеряли счет времени. Поэтому белокурая «пропажа» сейчас безмятежно посапывала у него под боком, утерянная в мягких подушках, и почему-то так забавно морщила во сне свой прекрасный носик, что непроизвольно рука сама потянулась к бархатной щеке. Прежде чем он успевает опомниться, Тина, видимо почувствовав на своем лице пристальный взгляд и слишком нежные прикосновения, распахивает сомкнутые веки и в полном недоумении уставляется на него. Откуда-то из подкорок мозга внутренний голос нервно сообщает, что Дан сейчас позволяет себе совершенно непозволительную слабость, но, кажется, получи он сейчас разряд во все двести двадцать — руки́ все равно не уберет. Вообще Балан считает, что на Кароль со всех сторон следует навешать таблички, большими буквами гласящие «Осторожно, опасно!», потому что, видит Бог, в этих глазах ничего не стоит утонуть. Даже искусному пловцу не выбраться из утягивающих в самую глубь синих воронок, но, что хуже всего, выплывать на поверхность не особо и хочется. В общем-то, Тина находит себя в похожих мыслях, ступая в неизведанный, новый для себя мир через портал его опьяняюще-коньячных. Они не знают где окажутся в итоге. И это самая настоящая русская рулетка. Явно теряется момент достижения той кондиции, когда идея рискнуть и сыграть уже не кажется им какой-то безумной дикостью, они оба чертовы сумасшедшие и готовы хоть за руку вдвоем с обрыва лететь, лишь бы остаться в этом самом безумии подольше, желательно, навсегда. Их смертельный «полет» длится пару бесконечных секунд, пока его не прерывает оживший экран телефона, и Тина с вязкой досадой от прерванного контакта тянется к ненавистному гаджету, что еще вчера был предусмотрительно поставлен на беззвучный режим. Входящий так и остается без ответа, когда она пробегается глазами по имени тревожащего ее абонента, и тут же видит еще семнадцать идентичных с красным значком «пропущенный». По классике жанра, сердце должно пропустить пару ударов, а в кожу глубоко вонзиться тысячи острых иголок страха, но она почему-то не чувствует ничего. Вообще случился парадокс, потому что странное и до безобразия интимное слово «чувства» вновь приобретает смысл рядом не с тем человеком, к кому она зарекалась не чувствовать ничего. А сейчас, пустым взглядом пялясь в белый экран с черной пометкой «Муж», она окончательно понимает, что это конец, который нельзя предотвратить или повернуть вспять, да и она, в принципе, на это не расчитывает. Если тот и раньше что-то подозревал, то теперь у него точно не осталось сомнений: правильная, ненаглядная Кароль ему изменяет. Но ей уже плевать. Когда-то давно, кажется, в прошлой жизни, Тина была нежно влюблена и всецело предана своему избраннику, шла под венец в белом платье и приносила клятву быть вместе в горе и в радости, надевая обручальное кольцо на безымянный. Но все в корне изменилось. Он променял ее любовь на бесконечную раскрутку бизнеса и погоню за деньгами, к которым она никогда не стремилась. Посягал на мечту, которую она по своей же наивности позволила ему разбить. А взамен не получила ничего, чтобы заполнить зияющую внутри дыру. Эти отношения были красивой картинкой двух бездарных художников, нарисованной самой дешевой краской, и едва заморосил дождь, все тут же пошло разводами. Тина обессиленно откидывается обратно на подушки и прикрывает веки, отчего длинные ресницы рассыпаются по скулам изящными тенями, купаясь в мягких лучах солнца. — Я вчера так и не вернулась домой. Ровным голосом она констатирует факт еще и вслух, непонятно для кого или для чего, просто хочет окончательно осознать, что эта картина полностью исчезла под действием растворителя. Дан опускается рядом, нежно сплетая их пальцы, и явно упускает тот момент, когда Тина из очередной девушки, что через пару часов исчезнет из его постели, стала той, кто наполняет его жизнь смыслом. Они так и не дали статус своим странным отношениям, потому что им комфортнее оставаться друг для друга никем. Без чувств и без обязательств. И все бы ничего, если бы временами эта строгая взаимосогласованная черта не начинала стираться. Дан не говорит ей кто он такой, но это не значит, что Тина не догадывается. Как-то раз он ляпнул что-то о перевозке и поставке особых лекарственных препаратов, но Кароль видела однажды эти самые «медикаменты». Белый порошок в надежно запечатанных пакетиках. Хотя ее отношение к нему от этого поменялось ровно никак. По одной простой причине: у нее с ним вообще отношений никаких нет. Собственно, как и у него с ней. Тина слушает об очередной его ссоре с младшей сестрой и о том, как сильно он соскучился за вечно неугомонными племянниками, и искренне удивляется тому факту, что этот мужчина, оказывается, может быть таким сентиментальным. Дан в деталях узнает о ее закончившейся, так и не начавшись, желанной карьере артистки, только потому, что настоял категорично противящийся публичности тогда-еще-жених, о незапланированной беременности, а впоследствии и об аборте, инициатором которого, опять же, стал уже-муж, аргументируя тем, что он еще не готов брать на себя ответственность в виде маленького ребенка, и тем, что у них обязательно все еще будет. Балан думает, что тот последний мудак и не заслуживает даже пера с белоснежных крыльев такого ангела, как Тина. Не понимает, как человек, заполучивший без малого восьмое чудо света, может быть настолько бесчувственным. Хотя, какое он имеет право осуждать кого-то, когда и сам абсолютно такой же, наверное? Но Дан, в принципе, и не претендует, наверное. Просто не имеет права. Чтобы заслужить сердце этой женщины, нужно, как минимум, быть святым, а лучше вообще богом. Он не произносит вслух ни слова, упорно топя навязчивые мысли глубоко внутри себя, вместо этого лишь молча прижимает миниатюрное дрожащее тело к своей груди, невесомо ловя пальцами одну единственную скатившуюся по женской щеке слезу. Больше Тина себе не позволяет, для нее и одна — роскошь, но сейчас ее душа полностью обнажена, и она едва ли отдает себе отчет в том, что может не надевать ненавистную маску сильной и неуязвимой женщины только рядом с незнакомцем Даном. А ведь Тина просто мечтает иногда позволить себе побыть слабой и еще немного любимой. И Балан ей неосознанно это дает, а она так же неосознанно принимает. Такие «дни откровений» они берут достаточно редко, но именно в эти моменты красная нить судьбы против их воли только крепче связывает их запястья, Тине кажется, что достаточно сильно для проявления синяков и отеков, а объяснять мужу загадочное появление увечий на своей коже (под своей кожей) она хочет в последнюю очередь. Дану же просто не нравится быть «помеченным», но как только они пытаются сорвать с себя судьбоносные «оковы», те лишь плотнее впиваются в кожу, причиняя нестерпимую душевную боль, что Тина и Дан откровенно сдаются и окончательно теряют свою власть. Шаг, второй. Еще один. Шаги постепенно складываются в километры и образуют бесконечную дорогу взаимопонимания и еще чего-то такого глубокого и теплого, чему определение они дать пока не хотят не могут не решаются. Нельзя. Нужно срочно остановиться, это ведь совсем не про них. Казалось бы, так просто, взять первые попавшиеся ножницы и разрезать эту злосчастную объединяющую нить. Но все не так. Нить натянута, а они стоят каждый у края своей личной пропасти. Они идут навстречу друг другу, но почему-то только ближе приближаются к обрыву. И если перерезать эту связную, то падения не избежать, а выбраться живым из бездны еще никому не удавалось. Они становятся друг для друга слишком многим — всем, если быть точнее, и до точки невозврата осталось каких-то полшага, а они летят на бешеной скорости, добровольно отказываясь дать по тормозам. — Я улетаю в Нидерланды через три дня. Тина молча кивает, слезает с кровати и начинает поиски своей одежды, разлетевшейся вчера по всему номеру в порывах страсти. С растрепанными волосами и белоснежной простыней на голое тело, она сейчас настолько чертовски сексуальна, что спокойно могла бы потягаться со сладкими героинями французской классики. — Надолго? Она безучастно кивает, вполне успешно игнорируя первые закрадывающиеся тревожные звоночки, а Дан усмехается, потешаясь над ее неудачными попытками справиться с адской молнией замысловато выкроенного платья. — Что, Кароль, будешь по мне скучать? Уже и дня протянуть без меня не можешь? Он подходит к ней, бережно откидывая на плечи золотые волосы, прокладывает дорожку невесомых поцелуев по оголившейся шее и преднамеренно медленно тянет собачку вверх, с небольшим сожалением скрывая женское тело под слоем гладкого атласа излюбленной марсалы. — У тебя слишком высокое самомнение, Балан. Найду себе другого любовника как только ты улетишь. От этой вскользь брошенной, несерьезной и абсолютно не удавшейся шутки в груди как-то необоснованно неприятно саднит, а на губах остается эфемерное послевкусие разочарования. Дан отчаянно пытается внушить себе, что с Тиной его ничего кроме полетели не связывает, и, в принципе, в их ни на что не обязывающий сценарий подобный исход вполне впишется. Поэтому он мягко отрывается от ее плеч и обыденно бросает: — Тогда рад за тебя, потому что я уезжаю навсегда. Ей на мгновение кажется, что из легких выкачали весь запас кислорода, а ноги вот-вот подведут и перестанут удерживать ее в естественном положении. Тина резко разворачивается, и янтарный виски сталкивается со льдом Северо-Ледовитого, и это настолько кощунство — мешать дорогой алкоголь с замороженной водой, но пить его теплым — переводить элитный выдержанный, поэтому (и только поэтому) никто из них не спешит отводить взгляд первым. Она всеми силами старается не показывать, как выбила ее из колеи эта новость, но Дану слишком хорошо знакомо это хаотичное заламывание пальцев и нервное кусание губ, выдающие ее истинные чувства. Они, скорее всего, больше никогда не увидятся. Хотя, а на что она рассчитывала? Дан для нее никто, как, собственно, и она для него. Их [недо]отношения выстроены на одном только взаимном желании забыться, бонусом к которому шел еще и шикарный секс. Кароль же навоображала себе прекрасного принца на белом коне, что на деле оказался не менее прекрасным, вот только наркодилером на черном тонированном рендже. И она сама виновата в том, что слишком заигралась, а поняла это, когда назад бежать стало уже поздно. Тина влюбилась. Дура. Хочется взвыть от отчаяния, перенестись во вчерашний вечер и навсегда раствориться в нем. Но вместо всего этого она мужественно берет себя в руки и мысленно пытается договориться с дрожью в голосе, обещая, что у нее еще будет время проявить себя в полной мере, потом, в полном одиночестве наедине с собой. — Что ж, если ты так решил, то я не имею права влиять на твой выбор. Мне было хорошо с тобой, но все имеет свойство когда-нибудь заканчиваться… Дипломатический талант Кароль дает заднюю, и сделку с собственными эмоциями ей заключить не удается, ведь глаза начинают предательски набираться влагой, и вот уже несколько слез слетают с длинных ресниц, продолжая свой путь по раскрасневшимся щекам. Полумесяцы от острых ногтей отпечатываются на мягких ладонях, а в горле комом застревает сдавленный всхлип, который все же вырывается наружу с дрожащих губ. Но несмотря на затопляющую ее боль, Тина улыбается, искренне. — И спасибо, что заставил меня снова почувствовать. Наступает безмолвная пауза. И если взаимный гипноз существует, то это абсолютно точно он, ведь невозможно настолько долго смотреть друг другу в глаза, практически не моргая, опасаясь за эту долю секунды пропустить что-то жизненно важное. Она хочет впитать его образ в себя, навсегда сохраняя его в своем сознании в едва заполненной ячейке счастливых моментов. Он ищет в ее глазах ответы на свои немые вопросы, пытается рассмотреть в морской буре «зеленый свет», который может перевернуть всю его жизнь на четкие сто восемьдесят. А потом он понимает, что она сама и есть его свет. Этого Дану хватает, чтобы нарушить все принципы их отношений и безвозвратно отправить «без обязательств, без обещаний, без чувств» далеко к черту. — Хочешь улететь со мной? Она не сразу вникает в реальный смысл этих слов. Колеблется. А потом выключает голову и наконец решает послушать сердце. В седьмое пекло все посылает: — Хочу. — Но, Тина, ты должна понимать, чем этот побег для тебя обернется. Тебе придется оставить всю свою прошлую жизнь: мужа, друзей, семью и работу. Я знаю, как ты привязана к своей стране, но тебе придется покинуть и ее. Бросить все и уехать с едва знакомым человеком, не самым правильным человеком. У меня уже давно ничего нет, но я знаю, что тебе есть, что терять. А я просто не имею права отнять у тебя все это. И если ты изменишь свое решение, то я, правда, пойму. — Ты же знаешь, Дан, что я никогда не разбрасываюсь громкими словами. Но без тебя я никто. Может я и сумасшедшая, но мне все равно. Я с тобой. Она утыкается носом в его шею, роняя последние несколько слез, а Дан обещает себе, что с этого момента эта женщина будет плакать только от счастья. Он прижимает ее к своему сильному телу как никогда раньше, словно Кароль — самая дорогая и самая хрупкая фарфоровая статуэтка во всей чертовой вселенной. Зарывается пальцами в золотые пряди и оставляет невесомый поцелуй где-то в волосах. — Ты мне нужен. Одна фраза, три слова, десять букв. И несут они в себе гораздо больший смысл, чем шаблонные признания в любви и пустые клятвы верности. — Я тебя не оставлю, Тин. Пока ты сама этого не захочешь. — Значит никогда? — Значит никогда. Они сжигают все старые неудачные черновики и вместе открывают чистую книгу своей новой жизни. И не жалеют ни о чем.