Только ты и я

***

— Тик-так. Тик-так. Тик-так. Тик-так. Стучит по ванне в такт каждой секунде, измеряя и изучая скорость реакции своего мозга: единственное занятие, хоть как-то позволяющее держаться на плаву. Кажется, Иида недавно бормотал что-то про возможное развитие шизофрении, но они ведь сильные, они не допустят ещё одного гостя в свои головы. Никакая болезнь не страшна, пока их охраняет дружба, пока они верят друг другу. Вода окрасилась алым — Изуку сегодня не здоровиться, он то и дело лезет в петлю или за лезвием, да все никак не может закончить свои мучения. Да и чего страдать? Разве им плохо живётся? Деку есть у Изуку, а у Деку есть Изуку. Идеальная гармония, о которой можно только мечтать, только вот Изуку совсем не мечтатель. Был когда-то, безусловно, но с приходом Деку все изменилось, перевернулось с ног на голову и растоптало все, что было прежде. Деку станцевал перед Изуку на трупах его родителей, их родителей, вероятно, а тот лишь пустил одну несчастную слезу, не проронив больше ни слова. Он не изменился, остался таким же хорошим, всю злость забрал с собой Деку, вместе с их общим перерождением. Он стал его похотью, беспощадностью, равнодушием, жаждой власти и крови. Всем тем, без чего он теперь жить не мог, но и оставить в себе не позволяло жалкое сердце, вот бы вырвать его с корнями, да и все тут. Деку тяжело вздыхает, оглядывая запястья: уродливо и бесполезно. Прямо как Изуку, какая ирония. — Мидория? — фамилия и тело — единственное, что их объединяет, и человек за дверью прекрасно помнит это, ведь снова зовёт по фамилии, не решаясь угадывать и получить жалкие слезы или нож в ладонь после. — Время на исходе. Нужно идти. Дверь скрипит. Раздражающе, неприятно, зубы сжимаются подобно тискам, и Деку чуть ли не рявкает на вошедшего, вовремя заметив, кто пришёл. Замечает двуцветную макушку и тут же успокаивается, смотрит нежным взглядом и готов ластиться, ведь пришёл Тодороки. Тодороки Шото, конечно, единственный человек на всем белом свете, кому можно было без задней мысли довериться, уткнуться носом в грудь и обессиленно заплакать или тихо вздохнуть, сжав ткань на чужой спине. Изуку поднимает стыдливый взгляд к парню, пряча изрезанные руки под холодную кровавую воду, как же долго придётся отмывать от неё ванну. — Прости, — тяжело вздыхает, чуть всхлипывая, доверяет и отворачивается к стене. — Мне тяжело. Не хочу больше убивать этими руками людей. Почему он убивает их? Разве они виноваты? Он не врал. Изуку было тяжело в последнее время, не просто так ведь он решил порезать себе вены и остаться сидеть в ледяной воде и собственной крови. Как то мало смахивает на поведение здорового человека, но они с Деку прекрасно знали, что существуют. Они не здоровы, оба конченные психи на таблетках, но зато вместе. Рядом всегда есть Шото, он поддержит, поймёт, приласкает и вновь обработает раны, не сказав ни единого дурного слова. Служит верой и правдой, никогда не подставляет и выгораживает перед полицией: у них всегда есть железное алиби — они были с Тодороки Шото, сынком героя номер один во всей Японии. С этим фактом не спорит никто, в особенности те, что помнят про его неудачный брак с Яойорозу. Рассказать, кто решил эту ужасно наскучившую проблему, длинною в два года? Верно. Стоило лишь попросить, один раз выдать свое настоящее лицо, и этой же ночью бедную Момо находят в собственной квартире с простреленной головой и предсмертной запиской. Хоронить на кладбище её не стали. Бог брезгует суицидниками, да и кто же, кроме них троих знает, что почерк в записке был вовсе не её? — Дай руку, — Изуку позволяет Тодороки взять свои запястья в ладони и обработать раны, давя вскрики под тихим шипением. — В этот раз глубже. Что случилось? Спокойствие Шото поражало обоих. Одного успокаивало, другого завораживало, а если не скрывать, то и заводило прилично. Всегда мирное спокойствие на лице, в отличие от пестрившего эмоциями лица Мидории. Изуку вечно плачет или ходит с каменным от апатии лицом, а у Деку всегда ухмылка от уха до уха, или сумасшедший смех, словно у психа. Ах, ну да, как можно забыть о такой детали. Они с Изуку настоящие психи, и это тот самый факт, которого никогда не изменить даже грубой силой. — Каччана показывали по телевизору, — ещё одна деталь, объединяющая обоих. Приторно сладкое отношение к Катсуки Бакуго, одно и то же прозвище, произносимое одним и тем же тоном, но с разными эмоциями на лице: от страха и радости до безумия в адской смеси с желанием сомкнуть пальцы на бледной шее. — Вспомнилось что-то. Оба помнят Каччана, несмотря на то, что никто из них не помнит важной информации о самом себе. Их теле. Какими они были до разделения? Добрыми? Отзывчивыми? Как их звали? Сколько им лет? Вопросов столько же, сколько голосов в голове глубокой ночью, когда оба забывают принять таблетки от галлюцинаций перед сном. — Сегодня идём к Каччану, — Шото ласково гладит пальцами туго закрученные бинты на чужих запястьях, когда сквозь них просачивается почти что чёрная кровь. Интересно, проклятая? — Деку пожелал пойти войной на героев. Он хочет сделать кое-что плохое, не приходи сегодня больше, Изуку. Нежный взгляд, переворачивающий абсолютно все внутренности в замерзшем от воды теле, ну почему он такой красивый. Почему такой умный, манящий, идеальный. Двуцветные волосы никогда не были дефектом, ровно так же, как и шрам на левом глазу, они — украшение, а Шото его лучшая драгоценность. Трусиха Изуку воспринимал его как подушку для нытья, а Тодороки, в свою очередь, ухаживал за ним, как за маленьким ребёнком, гладил по волосам и целовал веснушчатые щеки. Деку хотел другого. Он привык к иным порядкам, и вдруг тянется рукой к шраму, убирая красные пряди с пути. — Не смей разговаривать с ним так в моём присутствии, котенок, — трепетно касается ресниц, едва проводя подушечками пальцев по коже, и собирает чёлку в ладонь, с силой потянув Шото за волосы назад. — За что ты так со мной? Я ведь всегда здесь. Могу прийти в любую секунду. Деку приподнимается в ванной и смотрит на лицо Тодороки свысока, встав на колени и склонившись над ним. Шото, подобно ему, стоял на коленях у ванной, склонив голову назад и не смея сопротивляться воле Деку. Он тянет ещё чуть дальше и неадекватно улыбается, дрожащими от эмоций пальцами трепетно обводя контуры самого любимого на свете лица. Обводит скулы, челюсть, веки — все ему нравится, всего ему мало. Отпускает хватку и позволяет выпрямиться, сверкающими бешенством глазами наблюдая за все еще спокойным ликом Шото. — Ты ведь любишь меня, правда? — опирается на края ванной, подползая ближе к столь привлекательному лицу, и шепчет прямо в губы, так и прося поцеловать себя. Изуку так не делает, все время ждёт первых шагов. — Больше, чем его. Скажи это, котенок. Скажи. Кровь стекает по краям ванны, рекой плывет по бело-серому от грязи кафелю на полу и оставляет большие темные пятна на черных джинсах Тодороки. Им не нужна никакая медицинская помощь, они держатся на откровенном самовнушении, они всегда сильнее своих врагов, да и Изуку в этот раз струсил, здесь воды больше, чем крови раз в триста. Вода бледная, почти темно-розовая, даже Шото не бежит за надоедливым врачом Иидой, чтобы тот вновь привязал их к больничной койке. Деку сжимает пальцы на чисто белой шее, оставляя едва видимый красный след от кроваво-грязных рук, и тянется еще ближе, почти падая в руки Тодороки, все никак не желавшего ответить ему хоть чем-то. — Да, — Шото даже не жмурится, не просит ослабить хватку, лишь не сводит блестящих гетерохромных глаз с обезумевших кристально-зеленых. Руки не смеют дернутся, он сидит ровно, покорно ожидая действий Деку. Тот довольно улыбается, чуть ли не простонав от безумной покорности Тодороки, и будто срывается с цепи, наконец прикоснувшись губами к чужим. Конечно, Шото любит его, как могло быть иначе? Не променяет ведь он его на жалкого Изуку, пытавшегося убить их обоих. Деку убивал других без толики сомнения на лице, но никогда не пытался хоть пальцем тронуть их. Изуку бесил, очень часто, но кто он такой, чтобы убивать единственного в этом мире человека, способного быть с ним всегда? Даже Шото смертен, они же не умрут никогда. Только вместе. Только в беспросветную бездну. — Не говори о нем больше со мной, — хватка ослабляется, позволяет наконец спокойно вздохнуть и подняться на ноги. Деку следит за каждым движением, не сводит глаз с идеального по его стандартам лица, как жаль, что это не он самолично сшил две половины вместе, природа сама постаралась, хотя он был бы вовсе не прочь убить двоих, чтобы сшить такую идеальную куклу. Тодороки тянет его наверх, вынимая из ледяной воды, и оборачивает в серое махровое полотенце, за плечи выводя из ванной комнаты. В гостинной шумит телевизор под чью-то громкую ругань на технику, видимо, опять антена шалит, а у Шигараки как обычно проблемы с головой, раз он так орет на бедный кусок пластика и проводов. В этом притоне у всех проблемы, кого не возьми — все поехавшие или уже давно приехавшие, взять того же Мидорию и Тогу. Шигараки психует из-за любой херни, да так, что не бесится от его болтовни только Шото; Даби потихоньку сжигает свою комнату, окончательно забив на контроль причуды, спасает дом от превращения в горстку пепла только Шото своим льдом, и иногда приходящий сюда Кейго, вероятно полагающий, что никто не понимает, чем они занимаются часы напролет. Сидят пьют чай, конечно же, он лишь помогает пропихнуть Даби в глотку таблетки, ничего больше, хотя, если говорить честно, кормил его действительно только он. Тога самая тихая из здешних шизиков, мирно ждет своего ненаглядного Изуку, пока тайком облизывается на Деку. Он то знает. Прекрасно знает, достаточно просто поверить на слово. Правда, несчастная влюбленная девушка не в силах всего-то поверить, что оба тянутся лишь к Шото, как к последней надежде в своей загнившей жизни, к одному единственному человеку на всем белом свете, кому способны по настоящему доверять. — Может, выгнать их всех? — Тодороки усаживает Деку на край кровати, когда тот вдруг спокойнейшим на земле голосом начинает озвучивать свои мысли, опустив голову вниз. Говорит без запинки, будто рассказывает о том, как прошли каникулы, а не о своих домыслах из-за жалкого гнева. — Или убить. Пытать. Шигараки отрезать руки, Тоге вырывать язык с корнем, а мозги Кейго широко размазать по асфальту, заранее вырвав Даби веки, чтобы он смотрел на это, не отрывая глаз. Остальных запереть и сжечь заживо. Поднимает голову, находя обезумившими глазами гетерохромные, ищет в них реакцию, ищет страх, но его не следует. На лице Тодороки не шелохнутся даже ресницы, он плавно встает на одно колено перед сгорбившимся Мидорией, будто не слышал только что всех этих речей. Холодными пальцами поддевает промокшую насквозь одежду, переодевая Деку во что-то более удобное, нежели ледяная и мокрая рубашка со штанами. Тодороки привык к тому, каким голосом и о чем ему всегда исповедуется Деку. Рассказывает о том, как убил человека, как наматывал его кишки на руку, и как даже не шелохнулся, когда выдавливал ему пальцами глаза. Потом от этих рассказов долго в плечо плачет Изуку, и к этому Шото тоже привык. — Они хорошие бойцы, — откидывает прочь мокрую ткань, надевая на голое холодное тело черный свитшот. — Без них будет трудно сражаться с героями. Ты ведь понимаешь это. Утверждает, не спрашивает, Тодороки довольно редко задавал вопросы, помимо банальных «где?», «когда?» и «почему?». Стандартные вопросы для подопечного главного предводителя альянса злодеев, который совсем недавно примкнул к более масштабной организации. Они как табун из сгнивших черных лошадей, делились на косяки со своими обезумевшими жеребцами, что собирались ради единой цели вместе, в целый чумной организм, несущий лишь смерть на своем пути. — Жаль.

***

Сколько трупов, настоящая благодать, кровь водопадами стекает от самых кистей до локтей, даже лезть в чужое тело не нужно, чтобы по всем параметрам соответствовать фразе «все руки по локоть в крови». У Мидории их всего две, и Деку не ленится убедиться, чтобы все вокруг было устлано кровавой смесью из чьих-то криков и мольб о помощи. Их не слышно. Никто и никогда больше не услышит голос всех этих людей, вон, последний только что получил пулю в лоб, когда стоял на коленях перед Даби и молил о пощаде. Деку смотрит на его лицо, смотрит завороженно, будто не видел никогда, и удивляется тому, какими безжалостными на самом деле были его подчиненные. Он то думал, что один такой, псих на таблетках, но нет же. Все здесь на одно лицо, у всех одни мысли и желания, угадать не сложно. Убить. Убивать. Кровь. Крики. Сбоку что-то визжит Тога, перед тем как вонзить остро заточенный нож в чью-то артерию, а перед ней и Шигараки, безразлично пинающий чей-то труп, чтобы очистить себе дорогу. Шото идет рядом, рука об руку с Деку, они впятером прорвались в первый ряд, смотрите, представление вот-вот начнется, постарайтесь не сломать себе шею в попытке углядеть происходящее на экране. Сзади гремят взрывы, оставшееся мясо войск справляется с героями, прибежавшими на арену беспощадных убийств и едва держащимися на ногах. Впереди их ждет главное удовольствие на сегодня: про-герои высшего сорта, те, что занимают высокие строчки рейтинга и благословлены тысячами фанатов. Деку постарался для всех, каждому из своих приготовив отдельное блюдо, наслаждайся и тай в раю своей мечты. Лучшего сражения для мести и кровавых игр не придумать, сегодня вершится судьба десятков пока что живых людей. Их всего пятеро в первом ряду целой армии, что позаботиться об их сохранности, пока они мстят тем, кому должны были столько лет: впереди стоят пять про-героев, все в крови и гари, обессиленные и почти сломленные. — Эй! Герои! — чеканит шаги, чувствуя, как под ногами дрожит земля от взрывов, и упивается тем, как поздно реагируют на его слова те самые герои. — Не забыли про нас? Или решили истратить все силы на пушечное мясо? К Деку тут же обращаются три пары испуганных глаз. Видимо, действительно забыли. Напротив злодеев вмиг формируется строй из готовых сражаться героев: Старатель — горячее блюдо мести для Даби, пускай повеселиться, пока окончательно не утонул в апатии или не умер от голода, когда у Кейго закончатся силы это терпеть. Может, Шото тоже понравится такой подарок в виде столь желанного зрелища, ему не помешало бы воздать отцу за все то, что он сотворил с ним. В самом центре едва стоит на ногах потрепанный давней болезнью Тошинори, все пытавшийся использовать остатки своей причуды, что забрал с собой Мидория в Лигу, — угощение для Шигараки, тот ведь так давно хотел превзойти его. Пусть убьет, толку нет, но хоть комплексы свои угомонит. Рядом надрывно дышит Очако, некогда горячо любимая Изуку, как хорошо, что он не видит всего этого, от ран потом не отделаться, — сосуд с литрами крови для Тоги, ей одно веселье выкачивать все до последней капли. Особенно ей приглянулась Урарака, так почему отказывать человеку в ее желании? Изумрудные же глаза бешено рыщут по территории в поисках своего угощения: его здесь нет, он не пришел. Человек, ради которого они все это затеяли не пришел. Если Бакуго умер от чужой руки, в пытках умрет следом каждый, кто хотя бы краем глаза видел его пшеничные волосы в последние минуты жизни. — Найдите его, — бросает через плечо Деку, не обернувшись и не заботясь о том, кто это сделает, главное, чтобы нашли. — Живым. Тодороки оборачивается и машет кому-то рукой, показав указательный палец, как обозначающий знак Бакуго, и одобрительно кивает тут же убежавшему человеку, возвращаясь назад к Деку. На лице проступает беспокойство в перемешку с легким облегчением, Шото прекрасно помнит, какой знак выдали Катсуки на последнем собрании, и все равно использует этот, как гарантию сохранности. — Сбегают? Так быстро? — Деку провожает взглядом героев, вдруг резко бросившихся внутрь здания неподалеку. Либо решили спастись, либо заманить их в ловушку, третьего к всеобщему сожалению не дано. — Жаль, веселье ведь только началось. Деку срывается с места, активируя причуду и почти наступая на пятки героям, что мигом скрываются внутри бетонных стен. Интересно, как быстро до них дойдет, что они зря так быстро и безраздумно затащили себя в тупик? Их ловушка вот-вот захлопнется, и мышками в ней окажутся вовсе не злодеи. О, нет. Тодороки кивает головой на разбитую стеклянную дверь, зовя остальных за собой. Деку ринулся впереди всех, не лучшая тактика, нужно успеть непременно догнать его, разделяться им нельзя даже перед самой смертью — плохо закончится для каждого из них. Шото противоречит сам себе: использует лед, в попытке догнать успевшего потеряться из виду Мидорию, и ненарочно заставляет остальных отстать от них.

***

В воздухе висит пыль, комьями, не дает дышать, заполняя собой все легкие. Катсуки не смеет издать ни звука: покорно терпит давящее чувство в груди и глотке, почти не дышит, пытаясь слиться с тенями на потолке. Он ждет, ждет не как хищник, а как возможная жертва. Бесполезный когда-то Деку стал невъебически сильным и опасным противником, который легко вырвет тебе сердце, подарив на память бедному Изуку. Бакуго искренне ненавидел его. Их обоих. Если к Изуку у него в груди щемилась хоть капля легкого сочувствия, то Деку он готов был подорвать, испепелить и залить бетоном прах, лишь бы он никогда больше не появлялся. Жаль, что эти двое делят одно тело, и Мидория когда-то сам ненарочно создал Деку: он его часть, неотрывная и грязная, что восполняет его же нехватку чужой крови и зрелищ. Бакуго плюет себе в душу — до чего противной была ситуация, как не посмотри. Ему придется убить обоих, встав на пару тысяч шагов ближе к своей смерти. В прошлый раз ему повезло: Деку что-то дернуло, брошенная абсолютно случайно фраза заставила жуткий взгляд потупиться, а пальцы продрать кровавую дыру на ладони. От всплеска, по всей видимости, каких-то нежных или слишком болезненных эмоций проснулся Изуку, почти тут же заплакав, смотря на свои облитые кровью руки. Он плакал совсем не от страха или сочувствия, его губы не дрожали, как в начальных классах. Он плакал от ненависти, от отвращения к самому себе, из-за которого чуть ли не лез в петлю. Однажды, еще в UA, Бакуго самолично вытаскивал задрота из туго завязанной петли в подсобке, а когда захотел проверить его в медпункте, увидел лишь пропитанные сумасшествием глаза, и явно напрягшиеся мышцы привязанных к койке рук. Тогда он впервые встретил Деку, и тут же возненавидел весь мир. Этажом ниже раздается бешеный топот убегающих как можно дальше героев. Бакуго узнает их из тысячи, не зря им всем строго наказывают менять подошву обуви, чтобы с легкостью отличать шаги своих от чужих. Обломок карниза неодобрительно скрипит под ногами, и парень все больше вжимается в холодный бетон, удерживая равновесие до прихода нужного ему человека. Если двумордый не сглупил и сразу уловил его план, все пройдет как нельзя лучше и выживут практически все. Злодеи отступят, лишившись одного из предводителей, и затянувшаяся война на время утихнет. Двуцветного ебалая Катсуки вытащит, не оставлять же гнить в тюрьме после всей оказанной им помощи, поэтому план был выгоден даже для него. Тяжелые шаги утихают, на нижних этажах теперь слышен лишь грубый голос и нездоровый смешок, где-то рядом успел затрещать огонь — Даби нашел Старателя. Всемогущего искать смысла нет никакого, сразиться с Томурой ему придется, а вот запыхавшаяся круглолицая в проходе не сулит ничего хорошего. Сказал ведь свалить, как ей в голову вообще пришла мысль спрятаться в эпицентре предстоящего сражения? Катсуки взглядом сверлит девушку, пока та, озираясь по сторонам, будто ищет кого-то. Разочарованно осматривает комнату, в которой спрятался Бакуго, и, услышав высокий голосок на лестнице, тут же бросается прочь. Лишь бы выжила, дура. — Каччан, не прячься от меня. Дыхание замирает. Знакомый голос исходит откуда-то снизу, со стороны окна, будто Деку решил зайти как невежливая тварь и застать его врасплох. Проблема в том, что Катсуки забрался довольно высоко, около 23 этажей в высоту. Старая заброшенная высотка показалась идеальным местом для такого сражения, только вот как Деку забрался так высоко, не используя лестницу или лед двумордого? Холодом не веет, Тодороки явно потерял Деку из виду, а это значит лишь одно — нужен новый план, который позволит как можно быстрее расправиться со злодеем. От двумордого, кстати, прямой помощи сейчас можно не ждать. Тодороки не попрет напрямую, не дурак, чтобы показывать себя волком в овечьей шкуре так скоро, никто ведь не знает, чем обернется исход битвы, и чье тело по частям унесут врачи. Неважно, как Деку это сделал, но зайдя через окно прямо под Катсуки, он дал ему серьезное преимущество. Бакуго совсем не дышит, дожидается, когда зеленая макушка окажется прямо под ногами и наконец чувствует себя хищником. Лишь бы этот концерт не обернулся просчитанным до мелочей планом. Катсуки резко спрыгивает с карниза, полетевшего следом за ним, и упирается ногами в плечи Мидории, удерживая равновесие и буквально садясь на него сверху. Пережимает рукой рот и нос, не давая сделать ни единого вдоха, и тут же хватается за тонкую шею, стараясь как можно скорее задушить противника. Держится крепко, чуть ли не ломая шею Мидории, и скрипит зубами, тяжело выдыхая, чем выдает свое нехилое напряжение. Деку не стоит на месте, наоборот, носится по комнате, всячески пытаясь сбить Бакуго с себя. Бьет головой и плечами о стены, кружит на месте как ненормальный, а Катсуки только и успевает уворачиваться и сдавливать чужую шею все сильнее. Жить хочется каждому, даже тому, кто сам отбирает чьи-то жизни, даже не шелохнувшись. Возможно, в Деку играет настоящий псих, что не желает закончить представление, пока не показал всех своих самых лучших актеров и декорации, продолжая царапать руками плотные перчатки на шее. Наконец Деку успокаивается, встав посреди бетонной коробки, едва заваливаясь назад из-за тяжелого перевеса на плечах. Катсуки нутром чует, что это всего лишь уловка, и хватается за его лицо сильнее, заранее предупреждая о своей силе и не ставшим меньше желании убить его. — Сдохни ты уже, идиот, — Бакуго почти шипит от злости и напряжения, с силой цепляясь за чужие позвонки, словно не он сейчас отнимал целую человеческую жизнь, собираясь выдать все за несчастный случай в бою. Деку наклоняет голову вниз и аккуратными шагами начинает двигаться назад, все ускоряя и ускоряя шаг с каждой секундой. Увеличивает шанс того, что ему в чем-то вот-вот поможет инерция, у задрота всегда все было просто потрясающе с точными науками в школе, не зря ботаном прослыл. Бакуго чувствует, как его тянет назад вместе с Деку, который даже и не пытался сейчас удержать равновесие с помощью рук. Он лишь расставил их, на манер птицы в голубом ясном небе, что готова лететь далеко-далеко, не вспоминая и не думая ни о чем лишнем. Секунда, и Бакуго осознает, какую ошибку только что совершил. Один шаг и оба выпадают из открытого окна многоэтажки, стремительно набирая скорость и приближаясь к земле. В голове дикая паника, Деку совсем обмяк в его руках, готов умереть прямо сейчас, размазав мозги по асфальту где-то внизу. Катсуки не успеет использовать взрывы — слишком маленькая высота, мысли явно шевелятся куда быстрее конечностей. Он сам загнал себя в угол, выбрав именно многоэтажку, именно этот этаж, что не позволит им выжить при падении и не даст возможности спастись. Он упустил момент, когда Деку безо всяких проблем зашел в открытое окно, без рамы и швов. Он упустил момент, когда Деку начал двигаться назад, не успел сообразить, что к чему и предотвратить такой исход событий. А ведь мог. Перед глазами темнеет, Катсуки больше не думает о спасении, ведь если взлетит сейчас — спасет Деку, который разорвет его после такого на клочья, даже веселиться не станет. От адреналина все будто в замедленной съемке: зеленые пыльные волосы маячат перед лицом, сквозь них едва видно, как Всемогущий падает без сил на холодный бетон подле Шигараки, а всего одним этажом ниже Старатель рьяно лезет в бой, крича что-то прямо в синее пламя. Они должны выиграть, просто обязаны, иначе жертва Катсуки вовсе напрасна, так и выгравируют на могильной плите.

Бакуго Катсуки жертвует собой, чтобы спасти весь мир от одного из сильнейших злодеев, как подобает настоящему герою.

Рядом веет холодом, слышны чьи-то обезумевшие крики и спокойный монотонный голос, едва сбивающийся из-за явного чувства страха. В воздухе пахнет морозом и свежей кровью.

***

Тодороки бежит по лестницам, словно сумасшедший. Он не должен провалиться так скоро, не должен оставить Катсуки одного, не должен позволить Изуку умереть от его рук. Ему по-настоящему страшно — в груди клокочет паника, так и хочется заморозить все здание целиком и полностью, прокричать как можно сильнее, чтобы он заметил. Чтобы он понял, что не остался один. Вот он, Тодороки Шото — пришел помочь, утешить, схватить за предплечье и никогда больше не отпускать. Первые этажи чисты, гетерохром не бросает и взгляда на сражающегося во всю силу отца, краем уха улавливая что-то в духе «Мне достанется больше», от Даби. Пускай. Шото никогда не интересовали родственники, знавшие о всех ужасах дома Тодороки и продолжавшие вежливо улыбаться этому мудаку с огромным эго. Что насчет брата, ему было особенно все равно, как называть его. Даби, Тойя, брат, сват, жених — все это абсолютно не имело значения, учитывая то, как мало они контактировали. Тодороки не останавливается, уверенным шагом стремительно продвигаясь дальше: в этом здании ему ничего не грозит, все заняты своими делами, какое кому дело до бедного разволновавшегося Шо-чана? Все, что выше, пустует. На 24-м этаже слышен лишь писклявый смех Тоги, над трупом или нет — уже не имеет значения. Тодороки прекрасно помнил весь план их сражения, прекрасно знал, кто кому достался и у кого какой опознавательный жест, придуманный, чтобы как можно быстрее передавать информацию о погибших героях и злодеях. Последняя точка — крыша. С нее открывается прекрасный обзор почти на всю территорию поля боя, за исключением тех, что прячутся по разворошенным домам и абсолютно пустым магазинам подле грязных фундаментов. Настоящий хаос, война, но Тодороки ищет вовсе не эстетическое наслаждение полной разрухой, он ищет единственного дорогого себе человека, чтобы не дать ему погибнуть от своей же глупости. На западе виднеется зеленый залп: точка захвачена, все герои в плену или трагически погибли, защищая город и его жителей. Второй, уже на востоке — все идет как нельзя лучше для злодеев, а Шото все выжидает его появления. Он здесь не зря, он сможет спасти его или помочь. Он должен, попросту обязан. Сердце замирает: Тодороки ждал его появления откуда угодно, хоть с неба, но никак не из окна 23-го этажа прямо под ним, еще и летевшего прямо на землю с невероятной скоростью. С такой скоростью умирает надежда, всякая любовь и чувства, те самые жалкие пары секунд, когда ты осознаешь, что потерял в один миг все, что имел. Правая рука создает глыбу льда почти рефлекторно, хватая тело Мидории на подлете к земле. Тодороки, не думая, быстро спускается вниз по той же глыбе, тут же схватив Деку под руки, не дает ему наброситься с явно плохими намерениями на Катсуки, лежащего без чувств на холодном асфальте прямо перед ними. — Отпусти меня! — Деку рвется, словно зверь из клетки, почти кусается, до чего он был зол на всех вокруг. На Тодороки, что спас его, на Бакуго, что умер без него, даже на проклятую многоэтажку, с которой когда-то в детстве хотел сброситься. — Шото! Отпусти меня, он ведь мертв, да?! Тодороки лишь молчит в ответ, поджав в страхе губы. Он не знает. Не знает, мертво ли тело перед ним, или в груди все еще есть место надежде на магическое спасение после прыжка с такой высоты. Катсуки должен был выжить, иначе к чему вон тот труп у самого входа, по голове которого, не унимаясь, стучала от сквозняка дверь? Розовый костюм, русое каре и светлая кожа, все смешалось с грязью и кровью, смотреть на трупы всегда сложнее, если ты знал человека при жизни. — Круглолицая, — хрипит, поворачивая голову чуть в сторону, чтобы разглядеть кашу из мозгов, тщательно переминаемую прочной стеклянной дверью. — Блять, зачем ты прыгнула. Жив. Катсуки жив, и сердце Шото на секунду успокаивается, он стоит на грани, чтобы не ринуться к полуживому телу и не поднять на ноги, уведя отсюда как можно скорее. Тодороки примораживает Деку к земле, оставляя позади и подходя к едва дергающемуся телу ближе. На щеке блондина слеза, соленая бусина, не прикрытая привычной маской злобы или раздражения. Шото абсолютно забывает, как дышать. — Она спасла тебя? — Тодороки наклоняется к уху героя, шепча слова, чтобы орущий сзади Деку ничего не услышал. В ответ почти незаметный кивок; слеза падает куда-то на землю, смешавшись с кровью и клубами пыли. — Идем, нам нужно закончить это. Шото демонстративно поднимает Бакуго на ноги, поставив в более менее устойчивое положение напротив Деку, и, заметив довольную улыбку психа, выдыхает. Все сделано правильно, осталось добить его, застав врасплох. Тодороки размораживает тело Мидории, через плечо поглядывая на Бакуго: взгляд абсолютно пустой, как мнимое затишье перед настоящей бурей, что сметет каждого, кто встанет у него на пути. Шото мягко кивает ему, прикрыв глаза, таким жестом обещая подстраховку в случае чего. Ослепленный эмоциями Деку не видит никого и ничего, кроме алых глаз перед собой, в которое буквально планирует пролезть, изучить все до мельчайших деталей, не забыв поковыряться пальцами в извилинах мозга. Шото занимает свое место — позади Деку, страхуя и оберегая, подобно солдату, правда, разодетого в овечий мех. Никто не успевает даже вздохнуть: во всю гремит первый взрыв, огромный и разрушительный, задевает даже Тодороки, стоящего чуть поодаль; от звуковой волны звенит в ушах, но Бакуго останавливаться вовсе не собирается. Сразу же за первым вдруг гремит второй и третий, по разрушительной силе почти равные друг другу, а вот четвертый уже дается куда сложнее, все-таки, ноющие суставы никогда не дадут тебе позабыть о них. Деку не собирается церемониться с явно сломленным противником, и тут же бьет прямо в цель, сбивая с ног и вновь укладывая на асфальт лопатками вниз. Шото дергается в его сторону, но вовремя осекается, поймав на себе яростно-удивленный взгляд изумрудных глаз. Подозревает. Деку отворачивается вновь, Бакуго уже стоит на ногах, сплевывая кровь и утирая рот предплечьем. Наручи на задании с маскировкой — весьма плохая идея, поэтому взрывы в этот раз немного тише и тусклее, не дают нужной ударной волны. Три пары глаз, некогда друзей, теперь смотрят друг на друга так по разному; гетерохромные радужки мечутся в едва заметной по внешнему виду панике, алый взгляд горит огнем мести и уверенности, изумрудные же светятся ярче звезд, вызывая тревожное недоверие к сумасшествию в них. Сегодня кто-то точно умрет, это давно поняли все трое. Деку смеется, сжимая пальцы в кожаных полуперчатках, смотрит сквозь них прямо на Бакуго, намереваясь закончить этим ударом все его страдания. Сегодня не до игр, иначе игрушкой станешь в этот раз ты. — Катсуки! Он не выдерживает. Срывается, как дворовая псина с поводка, и бежит спасать своего хозяина, того, кому подвластна душа и сердце. Волна ударяется вовсе не о человеческую плоть, разрывая все внутренности на лоскуты, а в ледяную поверхность, тотчас разбив глыбу на сотни осколков. Тодороки Шото знал, что Бакуго они обусловились описывать одним простым жестом — раскрытой пятерней, символизируя взрыв. Подчиненные отправились искать вовсе не его, вот, ради чего он хранил ему жизнь, водил Изуку и Деку вокруг одного указательного пальца, врал, недоговаривал, рискуя шкурой, лишь бы спасти одну, что дороже собственной. — Отпусти их, — смотрит уверенно, не сводя глаз с бешеных. — Катсуки и Изуку. Они не заслуживают такого монстра, как ты. Деку трезвеет от тумана жуть как не кстати, успевает услышать заветное имя из уст человека, которому когда-то верил. Перед лицом вырастает стена, что не даёт ранить противника, а позже и знакомое до жути лицо. — Ты назвал его по имени? — указывает дрожащим пальцем на фигуру за Тодороки, что встал горой перед Бакуго, не сводя сумасшедших изумрудных глаз с подчинённого. Изумруды горят яростью, такой, которую не доводилось видеть никому прежде. Эмоция, смешавшая в себе обиду, боль и злость, когда ты замираешь на месте, не зная, что толком сказать. Он ведь всегда был рядом, ходил, словно волк в овечьей шкуре, а Деку и не видел, не замечал подвоха, доверившись доброму нраву Изуку. — Наивный придурок, только и умеешь в петлю лезть, да ты хоть видел, кого на груди пригрел? Решил играть против меня по полной? Даже этого ублюдка в это дело вплел, лишь бы от меня избавиться?! Деку ходит кругами, почти истерит, говоря куда-то в небо. Не ждет никаких оправданий — одного молчания Тодороки хватает, чтобы понять, что к чему. Мерзкая тварь, об которую хочется вытереть ноги, поддалась такому ранимому чувству как любовь, и так быстро предавшего тех, кто заботился и кормил столько лет. Он не в силах придумать, как отомстить, голова раскалывается на части, вот-вот из-за резкого прилива боли объявится Изуку, что тут же испортит все, к чему они шли так долго. — Ты идиот, двумордый. Мидория вдруг меняется в лице, оборачиваясь к героям с совершенно новым оттенком боли. У раздвоения личности тоже бывают свои проломы, особенно с памятью, но не всегда в худшую для них сторону. Изуку смотрит на героев почти убито, в глазах собираются слезы, ему так больно, что нет сил держаться, а все потому, что он прекрасно помнит почти каждое слово. — О чем ты? — Шото отворачивается от ссутулившейся фигуры, что нервно теребит манжеты рубашки, пытаясь зарубить всю причиненную за такой короткий срок боль. Он ведь тоже верил Шото, любил, обнимал. В этом мире нет хороших людей, а все плохие должны страдать, не зря ведь он сидел ночами в алой от крови ванной. — Только попробуй явиться на похороны. Катсуки берет в руки чужое лицо, отворачивая от себя, и толкает вперед, заставляет упасть прямо под ноги Изуку. Секунда, всего какой то миг, и где-то сбоку слышится ударная волна, а за спиной тихий шорох упавшего без чувств тела. В глазах застывают слезы, они будто стеклянные смотрят в землю, не решаясь подняться, чтобы увидеть перед собой довольного убийством Деку. Гетерохромные радужки, дрожа, поднимаются к лицу Мидории: в заплаканных изумрудах виден окровавленный труп, в глазах Изуку отражается теперь мертвый друг детства. Шото боится отвести взгляд, слишком больно, а вот мягкие зеленые глаза уже через секунду вновь обретают сумасшедший оттенок, Деку смеется, не веря представшему перед ним зрелищу. — Ты убил его! — улыбается, почти прыгая от счастья на месте, и прислоняет два пальца к виску. — Будь по твоему, Изуку, ты сделал хорошую работу. Перед Тодороки падает еще один труп, запачкав кровью и выпотрошенными мозгами треклятый асфальт.

Вой Тодороки Шото, кажется, слышен абсолютно везде.