Бессовестный

Макс так долго плескался вечером в душе, что сомнений не оставалось — собрался на блядки. К своей сраной госпоже. Я проводил его, как всегда, с тяжёлым сердцем, запер дверь в свою комнату, как всегда, когда ложился спать. А спать мне доведется немного, не хотелось бы, чтобы кто-нибудь из щенков зашёл невовремя. По крайней мере, я был предупрежден и успел принять душ. От первого шлепка по заднице я дернулся — отвлекся на книгу и не ожидал, что он так быстро доберется. Сразу же заныли колени, видимо, она соскучилась, поставила его раком на твердом полу, а я ведь говорил ему, чтобы требовал комфорта для себя. Нет, ну насколько же надо быть бессовестным, чтобы знать, что я все чувствую, и все равно позволять делать с собой такие вещи? Или это его, блядь такую, заводит? Просто лежать и терпеть у меня не получалось. С ума сводило обилие ощущений, так что я перевернулся на живот, приподнялся на коленях, уткнулся щекой в матрас — как она грубо прижимала его лицом к полу. Она всегда так грубо к нему прикасается, что я чувствую едва ли не каждое ее движение, что там за Фрекен-бок такая всесильная, и ведь даже человек. Макс потом ходит весь в синяках, убил бы ее. Но при этом такой счастливый, что просто руки опускаются, потому что ну как я могу запретить ему? Резкая боль на ягодице заставила меня отвлечься от мыслей. Я бы с удовольствием сейчас спал, но яркая боль эмиссара, гораздо более яркая, чем привычная моя собственная, будит даже через снотворное. Хоть общий наркоз делай, сука... Она сильно сжала бока Макса, укусила его за ухо. Больно же, сучка! Я невольно застонал в подушку, прикусил ее уголок, когда началось растягивание. Всегда так торопливо и резко, пиздец какой-то, но я ее всё-таки убью, если она мне эмиссара порвет. Завтра же поеду и найду себе кого-нибудь очень нежного и ласкового, похуй уже, какого пола. Не знаю, как там Максим себя чувствует, а мне кажется, что меня насухую насилуют, блять, первое время от любого анала флешбеки ловил на это говно. Я аж вскинулся, когда всю спину обожгло, как огнем. Это что ещё такое было? Болеть осталась только узкая полоса наискось. Это что, плеть, типа? Блять, ебануться можно. Она ещё и надавила, прошлась по всей длине следа. Представляю, как ужасно это выглядит, вот же падла! Почему Макс позволяет это? Какого ж хуя? Когда подключился страпон, мне оставалось только глухо подвывать в подушку. Больно, больно, больно ведь! Как работает его голова, почему он получает от этого хоть какое-то удовольствие? Не удивлюсь, если она его ещё и унижает в процессе. Ай, опять на спину надавила, зараза. Заболела шея — ещё и душит. Она делает это довольно редко, но всегда так жестко, что мне очень страшно. То ли веревкой, то ли вообще леской, чем-то очень узким и плотным, да так сильно и долго, что я невольно заскулил, чтобы она прекратила. Не слышит меня, они далеко. Они оба кайфуют, а мне так страшно, что в глазах темнеет. Я и сам задышал жадно и глубоко, когда отпустила. Боль не ослабевала, это хорошо, он в сознании. Он, блять, просто жив. Нахуй я на это подписался? Нет, почему Макс не предупредил меня об этой хуйне, он же знал, что я буду это чувствовать, я его предупредил! От удара по щеке я дернулся. Чего это она? Он всё-таки вырубился, что ли? Вот же сучка! И он сучка! Почему я должен мучиться и думать, что там происходит? Чокнуться можно. К счастью, сегодня это долго не продлилось. Я получил возможность пойти в душ и смыть холодный липкий пот всего через полчаса. Оставалось только мелочно надеяться, что у них только один заход будет. Но на несколько заходов они обычно полегче, не так жестко, уж точно без плетей. Пиздец, блять, плети! Макс приехал довольно быстро. Я не смог бы заснуть, даже если бы и захотел, потому что он все время жутко бередил спину, я аж дергался. Как всегда, он поскребся в дверь, нырнул ко мне под одеяло и забрался в объятия, тихонько заурчал от поглаживаний по голове. Говорит, она после хреново умеет приласкать, чтобы отпустило, поэтому приходит за этим ко мне. Я содрал с него футболку, включил ночник и достал из тумбочки крем от раздражения кожи. От лопатки до поясницы расплывалось красное воспалённое пятно, уже начинающее синеть конкретно в том месте, куда пришлась плеть. Макс ойкал, но послушно лежал, пока я максимально осторожно смазывал его бедную спину и сам морщился от его боли. Он ведь милый. Я потому его к себе в стаю и позвал, потому что понравился мне. Но выяснилось, что я би и пассив с мужиками, а он натурал. И тоже законченный пассив, обожающий, когда его бьют. Я тут один раз с ума чуть не сошел, когда его ебаная госпожа по нему в туфлях на шпильках ходила. Но у нас есть правило — не обсуждать этот пиздец. Потому что я выбешусь и начну требовать прекратить издеваться, в первую очередь, надо мной, а он обидится, потому что я не принимаю его, каким есть. Да я бы принял, мне все равно, что происходит у моей стаи в личной жизни, лишь бы все были счастливы. Но тут же и я страдаю! Поседею так скоро! Я обнял уставшего эмиссара, позволил пристроиться у себя на плече. И нежно поглаживал его по голове, чтобы успокоить. И успокоиться самому, вдыхая его запах, смешанный с запахом крема, вредной сучки и... Фу, это что, банановая смазка? Нет, я знал, что он извращенец, но чтобы настолько?..