Часть 1
30 ноября 2020 г., 11:30
«Покажите мне психически здорового человека, и я вам его вылечу» Карл Густав Юнг
В голове свербила игла. Она медленно вворачивалась в основание черепа, кроша тонкую кость, делала аккуратную дырочку, как дрелью в стене, чтобы картину повесить. А затем, сдвигаясь на пару сантиметров вбок, проделывала то же самое. Самое противное то, что игла была то ли ржавая, то ли тупая. Иначе не объяснить, почему она так медленно проделывает всё то, что является её долгом. Может ли быть долг у иглы? Конечно, может, иначе зачем ей каждый раз оставаться с одним только существом наедине и долбить, долбить, долбить его? Быть может, иглам тоже нужен кто-то, к кому они не равнодушны. Может, иглы так любят. Медленно ввинчиваются в череп, лишая зрения и сознания, но по-другому просто не умеют. Они просто хотят любить. Иглы тоже могут… — Вы слушаете меня?.. Союз неохотно приоткрыл глаза, пуская в щели век режущий свет. Губы непроизвольно сложились в ухмылку недовольства. — Вы витаете где-то в облаках, товарищ Союз, так не пойдёт. Да что ты знаешь, хотелось сказать СССР, но он не стал. Моргая, глаза стали видеть лучше. Неужели он настолько давно сидит в темноте? Нет, в комнате свет — неживой какой-то, как в морге, но свет. Синеватый. — Вы говорите одно и то же. — Может быть, вы просто не вникаете? Тяжело и нервно вздохнув, Союз позволил себе удобнее устроиться на черном кресле и внимательно пригляделся к тому, кто уже битых несколько часов мучал его одними и теми же вопросами, в которых было не больше смысла, чем в сломанной швабре. Невысокий мужчина с трехдневной щетиной, зализанными назад черными волосами и беглыми глазками за оправой очков. Советы не любил таких типов. И вот ирония — один из них сидит напротив. Да, сидит. Ручку в руках держит, что-то помечает, пишет, хотя что там можно писать — все до невозможности глупое. Всё, что в этой комнате с темными стенами, глупой электрической лампочкой, креслом и человеком в очках и с блокнотом. — Давайте заново, — мужчина сделал вид, будто не замечает раздражения своего подопечного, — итак, как давно вы один? — Ну вот! — Союз всплеснул руками, да так сильно, что едва не сшиб что-то невидимое и близкое. — Вот, о чём я и говорю! Что вы несёте? — Пожалуйста, ответьте на вопрос. — Ответить на бред? Хорошо, хорошо, — ухмылка разрезала часть лица, как-то злобно съезжая уголками губ вниз, — я здесь чёрт знает, сколько времени, а вы ковыряетесь в моей черепушке со своими дебильными, глупыми вопросами! Ну скажите, какой идиот задаёт вопрос, как долго вы один, тому, кто сидит в темной комнате безвылазно? Вы бы хоть обстановку здесь поменяли. Черт вас раздери, у меня в Кремле и то веселее было! Не верите? Не верите, по глазам же вижу, псов вас поганых, что не верите. Ну и не верьте, вон — Берия, эй, здесь ты? Подтверди слова, товарищ!.. — Здесь нет товарища… — Нет!.. А о чем тогда вы мне толкуете? Сами же ответили на свой вопрос. И уберите этот блокнот, а то клянусь, я его к чертям порву! — Товарищ СССР..... — Послушайте! Вскочив на ноги, Советы прошлепал босыми ступнями по полу и оказался рядом со своим мучителем, который даже ничуть не смутился внезапной смене настроения подопечного. Нет, не то. СССР обошёл доморощенного психолога со всех сторон. И так, и так — всё равно одна морда! Вот бывает же, что смотришь на человека и он кажется одним, смотришь по-другому — уже кто-то иной. А тут, как не посмотри — святая симметричность! Даже улыбается мозгоправ одинаково, заучено, как безвольный раб. Не зря, ой, не зря вспоминались имперские буржуи — вот те так же улыбались, даже чуть живее. — Послушайте, — повторил красный. Очкарик убрал блокнот от него, но это было неверным предположением. До фонаря этот блокнот. Советы положил ладони на чужие плечи, сжимая их. Под пальцами ощущалась чужая плоть, настоящая, которую можно приласкать или разорвать грозным штыком, — мне незачем тут торчать, я чувствую себя прекрасно. Помню, вы что-то говорили про поправку. Ну так я здоров!.. Чтоб вас, вы вообще представляете, что я прошёл?! Война — это не шутка, которую можно рассказать и забыть. Я чувствую её на кончиках пальцев и на кончике языка. Гарь, гарь, гарь!.. И крови много, понимаете? Да что там, я потом людей видеть не мог, то ли больно за них, то ли я сам слеп. Ну, вы видите, глаз мой уже не вернуть. Предлагали повязку, но я против. Что за пафос? Глаз на месте — и хорошо, а видит он или не видит, то только врагу знать не положено. Так вот, я войну прошел, не только там, здесь, внутри, когда поганые предательские рожи высовывались. Я их пережил, слышите? Пережил, чтобы нагло посмеяться в лицо, а они ткнули мне нож в спину. Ожидаемо, но всё равно ощутимо. Но я выжил, стало быть, так что вы дурью маетесь?! А!.. Укрыть думаете, я понял. Но знаете, мне нормально в одиночестве, я привык стоять за себя сам, и прятать меня, как жидка богатого, не надо. Вот так-то. Слова вырвались, точно огонь из пасти огненной саламандры. Только когда пар пошел вслед за огнём, Советы отпустил чужие плечи — в процессе он неосознанной сжимал их всё сильнее и яростнее, что нет сомнений — чуть позже там появятся синяки сливового оттенка с желтоватой оборкой. Пальцы разжались — Психолог, однако, и бровью не повел, только поправил рубашку под жилетом. Обойдя вокруг него ещё раз, красный с унылым отчаянием сел обратно в кресло. Под улыбчивым взглядом ему хотелось громить, рушить и орать. — А вы всё же не сказали, что вы один.***
Ненависть — месть труса за испытанный им страх Бернард Шоу
Дверь за Психологом закрылась, а в комнате стало даже как-то ярче. Точно кто-то зажег яркого-яркого светлячка и впихнул его вместо мертвого насекомого в лампочке. Поджав ноги под себя, Советы уставился на свет. Глаза не так уж и сильно резало, теперь, когда он смотрел на свет довольно давно. Он и с этим проклятым мозгоправом так. Лучше уж на свет, чем на однотипное лицо садиста. Пришел он однажды, разбудил Союза с придурковатой улыбкой. Мол, так и так, на вас покушение, но сейчас всё в порядке. Только вот терапию надо пройти, восстанавливающую, так сказать, и все нормально, всё отлично будет. Так и сказал — а потом запер здесь и ходит с вопросами, на которые Советы не может дать ответа. И это, по его мнению, терапия?!.. — Выходит, что он прав. Советы резко обернулся на источник шума. Ожидаемо, что он там увидел: фигура, сидевшая на его кровати, деловито закинула ногу на ногу и курила мерзкую папиросу. — Явился! Чего приперлись, ваше херрчество? Человек на кровати и ухом не повел на грубость, только затянулся сильнее, ртом выпуская облачка. Как на войне — такие же темные. — А ты зря так злишься. Вон, какой бледный стал. — Тебя забыл спросить. — «Сам человек: лишь он — источник бед,/Своих скорбей создатель он единый»*, — человек улыбнулся, цитируя уверенно, точно по книжке читал. Светлые волосы так же прилизаны, как у Психолога, но порода не та — хищная, недобрая, но в то же время трусливая. Пересилив себя, СССР всё же смог посмотреть в лицо говорящему. Неприязнь судорогой охватила тело. Хотелось ударить, заткнуть. Или прижать. Куда — ещё не определился. Тот, заметив на себе пристальный взгляд, ехидно оскалился. — Что, нравится на старину Рейха пялиться? Смотреть можно, но с лимитом. Союз не выдержал и бросил то, что первое под руку попалось — кажется, тапок. Вышеуказанный Рейх умело отклонился, даже не напрягаясь, и продолжил дымить. А ведь красный привык к дыму. Пока ещё мальцом на бронепоезде катался, потом, когда себя в красный цвет навсегда окрашивал — всё въелось, всё осталось, а тут дрянная папироса. И всё же, от неё дико болела голова… — Ты знаешь, я всё думал тут, — затяжка, задумчивый вид, — неправильно мы как-то закончили с тобой. Сам посуди: недосказанности, недомолвки… Ну правда. Будто грубияны какие-то. Не по-человечески. — А мы люди будто? — хрипло перебил СССР, щурясь. Немец поджал губы, выказывая своё недовольство и осуждение. Зараза. — Всё-то тебе не терпится. Прав, чертяга, прав, не люди мы. К примеру, меня мои люди считали Богом. Как думаешь, я был милосердным Богом? Кресло упало, когда Советы вскочил со своего места и в мгновение ока оказался подле немца. Тот не успел дернуться — оказался прижат к стене, так, что по ней трещина пошла. Руки сами творили это, но красный не был против. В жилах сейчас пылала лава, а чужие кости были сладостно близко, так, что сломай — они хрустнут над ухом, как сочная корочка порочного агнца. Ан нет, не вышло. А может, Союзу и показалось? Руки не коснулись, прошли сквозь, хотя подлая тварь с ледяными глазами была точно тут. Советы моргает, а Рейх рядом сидит, насмешливо щурится, как кот. В стене — трещина. Долгая, некрасивая, не к месту. — И зачем? — наклонив голову по-птичьи, спросил немец. Советы, кинув в противника поистине испепеляющий взгляд, глухо зарычал. — Потому что мразь ты! Ариец моргнул, а потом засмеялся, сквозь прищур смотря снисходительно. — Я имею ввиду, зачем тебе фантазия? Ну, понимаю, у Руси она была — ей нужно, Империи некуда деваться, а тебе-то зачем? — словно поясняя что-то маленькому ребёнку, Рейх подался вперёд. Доверие малыша всегда трудно завоевать, поэтому следует сделать шаг самому. Агрессия — иногда нормальный ответ. И в ответ на эту агрессию раздаётся лишь тихое и неодобрительное пофыркивание. Отборные ругательства Союз знал всегда, поэтому громко выплеснул их — чтобы глупый немец, застрявший вместе с ним, знал, что он такое.***
«Страх ещё никого не спас» Имам Шамиль
— Как часто у вас случались приступы? Очкастый перелистнул страницу слишком шумно. Точно в тишине ночной бомба разорвалась. Вот, как тогда: в землях Ленинграда, когда небо вдруг окрасилось в коричнево-багровый цвет, и Смерть пришла с косой — с железными птицами с крестами на крыльях. Они, как фурии, бросились. Советы успел лишь тогда, когда понял — поздно. Его друг, его почти брат в кровавых лапах врага. Бейся о стену, птичка, бейся, пока в кровь грудь не разобьёшь. Бейся, как бил враг в грудь брата твоего. Бейся, бейся, бейся, бейся… — Редко, — Советы нехотя поднял глаза на мужчину напротив, — чаще ночью, но бывало и днём, в стрессовых ситуациях. Я как понял, что это за хрень, по рецепту стал принимать… И почти прошло. Сгладилось. Сухо усмехнувшись, красный передёрнул плечами, гоня воспоминания прочь. Он просто слишком погрузился в них, а Психолог намеренно давит. Может, он подосланный? — А что насчёт того случая на параде? Этот вопрос больше походил на удар, и СССР вздрогнул, от эмоций даже привстав на месте. Правда, он тут же осел обратно. Горькая усмешка растянула сухие губы. Злодей! Очкарик, на вид невинный — а на деле сволочь паршивая. Ведь ясно же, как день — говорить не боится, стало быть, знает много. А все боялись про тот парад вспоминать. Как дикие глаза красного вождя увидят, так вспомнят адское пламя и рты закрывают. Тот случай давно произошёл, почти сразу после войны. ГДР и ФРГ уже подписали свои договоры, опека над ними разрешалась почти благоприятно. Однако внутри народа происходили странные слухи. Их понять можно. Советы понимал, по крайней мере. Победа принесла много радости, но и немало горя вскрыла. Людям было больно. Когда эйфория от победы пропадает, человек опустошается, и в том колодце, который именуют душою, возникает тянущая пустота. А от неё не сбежать, не деться — только если в неё и сигануть. Чтобы хоть как-то поднять дух людей, было решено провести парад. Глядя на вышагивающих солдат, чеканящих каждый ритм его сердца, Советы чувствовал неимоверную гордость за тех, кого он звал «своими». «Свои» кровью отвоевали то, что им принадлежит по праву, и все должны видеть — они сильны, они готовы ко всему. И тут случилось это. Стоило красному на пару секунд отвернуться, вдруг внутренний левиафан мир вскрыл своё нутро. Площадь треснула, как стена недавно, а из неё полезли черви. Личинки белые, мерзкие, всё заполонили, а вместе с ними — зловоние. Сырым мясом пахнуло и мертвечиной. Те, что на параде, застыли, без лиц и без звука. Когда из трещины показалась первая рука, СССР застыл, как парализованный. Ужас сковал его, да так, что дышать стало трудно. А тем временем, из трещины вылезало это. Обугленные руки с гноящимся мясом скользили по поверхности, оставляя склизкие следы. С каждой неудачной попытки подняться из недр вырывались ужасающие стоны. Потом показалась голова — или то, что от неё осталось. Половина её, вероятно, затерялась в обломках прошлого, ибо розовато-серая субстанция подпрыгивала при каждом дёрганном движении существа. Приоткрытый иссушенный рот извергал слизь, кровь и хрипы. Другие такие же существа отличались — каждый в деталях. У кого руки нет, у кого из живота «гирлянда» тащится за ним, у кого и лица-то нет — сплошь месиво. Когда один из мертвецов дополз, дотронулся гниющей и разлагающейся рукой до голени Союза, тогда-то он и отмер. Заорал, попятился, а те с воем на него. По площади хлюпают, а площадь в желто-красной жидкости плещется. И головы в ней свиные плавают, рыло топорщат, смеются. Потом, в больничном отсеке, доложили: так и так, споткнулся, головой ударился, ну и… Голова нехило болело. Но самое ужасное — парад был сорван. — Потом это повторялось? Союз покачал медленно головой. От воспоминаний сделалось тошно. — Нет. — А что насчёт снов? — красный нахмурился, непонимающе смотря, мол, о каких снах речь. — Ну, во снах вы ведь снова видели это? Каждый раз, когда глаза закрывали, эта картина вам и открывалась. Значения снов, они, знаете ли… — Знаем, — резко перебил коммунист, закуривая с третьей попытки. Приятно затянулся, — знаем, что товарищ Фрейд плохо кончил, а вы, видно, туда же метите. Психолог замер, намереваясь будто что-то сказать. Но затем, кинув взгляд на сигарету, тлеющую в пальцах СССР, он точно вспомнил что-то или осознал, и улыбнулся, как любовник, который понимает возбуждение проститутки-жены.***
«Вы ограничены только теми стенами, которые вы сами построили вокруг себя» Эдди Мерфи
Никотин приятно остужал гнев. Игла в голове притупилась благодаря паре затяжек. Взгляд Психолога Союзу совсем не понравился, но тот, наверняка, и забыл давно, что сам же и позволил поделиться сигаретами с пациентом. — Хорошие. — Хорошие, — Советы сделал ещё затяжку и стряхнул пепел на пол, — но не такие, как наши. — «Не такие, как наши!..» Немец передразнил коммуниста противным голосом. Слова явно задели его за живое. Поправив на себе белую рубашку, он вскочил с чужой кровати и стал мерить комнату шагами. Советы лишь лениво наблюдал за его метаниями. Наконец, он не выдержал: — Прекрати ты мотаться, а!.. Надоел. — Нет, ну ты подумай, — с неожиданной инициативой воскликнул Рейх, — он тебе про сны заливал, да? Хорош, а! А сам что? Может, он спрашивал это, потому что сам — того? — Что — того? — Того, что того! — раздражился белобрысый. — Знаком я с герром Фрейдом. Озабоченный циник. Но доля правды в его словах есть. Зачем твой Психолог тебе мозг жуёт, если не затем, чтобы в своих проблемах разобраться? — Что за бред ты несёшь? — Элементарная психология, — фыркнул надменно. — Он — недооценённый человек, брошенный на произвол судьбы со всеми его проблемами. А проблем много, и все они, как тяжелый чемодан, идти не дают. Но идти надо, люди же идут, и он идёт, из чистой обиды. Мол, вы же можете, а я, что, хуже? Нет, не хуже! Лучше! лучше их всех, а знаешь, почему? Потому что проблем много, ты их все расковырял, а боль не уняло. Легче не стало, понимаешь? Ну, он разные способы проверил. Самоудовлетворяться пробовал — не канает, наркотики — кроет, но по-чёрному, тоже не идёт. От алкоголя дурно, сигареты не переносит. И вот тогда ему случилось с кем-то поболтать. Вот с таким вот подобным ему шизиком. Но у того вредных мыслей нет, на себе замкнулся, а этот следит, каждое слово впитывает. Дослушал и говорит: делай то, делай это, будет тебе счастье. Да не бойся. Не бойся, проверь! Чего ты, как страус! А тот и говорит, нет, я не страус. Ну и… Как кошка бешенная, как понёсся… Лучше-то не стало, а он, понимаешь, бежит, орёт, что он не страус. Сам поверил, бедняга. А человечек с чемоданом проблем смекнул. Достал чемодан, поковырял тем, что из страуса вытащил — вот оно! Нашёл ключик к проблеме! Сидит, довольный, и, понимаешь, бабы не надо — так ему хорошо! И снова тянет. А тут ты. Неловко буркнув «угу», Советы одарил своего собеседника ленивым взглядом, от чего тот тут же впал в большую раздражительность. Не терпел пренебрежения к своей персоне, такие дела. — Ты сам-то что здесь делаешь, умник? — Что я здесь делаю? — встрепенулся немец. — С тобой говорю, как видишь. — А в более глобальном смысле? — Страусов наблюдаю. В темноте неоном мелькнула кривая клыкастая улыбка, но СССР уже успешно проигнорировал её посыл. Он демонстративно лёг на другой бок. Кровать под ним скрипнула. Не для его размеров — хлипкая какая-то, того и гляди сломается. Позади раздалось возмущённое сопение. Потом — еле слышный шёпот: — А не боишься, что в спину…? Советы просто решил промолчать. Серая стена выглядела довольно увлекательно.***
«Нет более горькой и унизительной зависимости, чем зависимость от воли человеческой, от произвола равных себе» Н.А. Бердяев
Он очнулся так же резко, как и провалился в сон. А всё из-за глаз. Противных, наглых, бастартских глаз ублюдка-Америки. Он позволил немыслимую наглость — сидел на его кресле и жевал. Крошки падали на пол из его ненасытного рта. Союз скривился. — Ты что здесь забыл? — Да вот, — американец белозубо улыбнулся, — тебя проведать решил. — Засвербело? — Да скучно стало. — Что, некого стало гнобить? Чью честь порочить, не знаешь? — Не знаю, — неожиданно отчаянно вздохнул Америка. Драматично спрыгнув с кресла, он стряхнул с себя крошки и воздел руки к небу. А, точнее, к потолку. — Ты представь: берешь, посвящаешь большую часть времени тому, чтобы солдатиков красиво расставить, чтобы красиво всё было, на доске уже шах можно поставить. А король берёт и выпиливается. — Ну так победа. — Ну так победа, — заломил руки США, — а удовольствия никакого. Ну ты скажи, что чувствовал бы пироман, если бы нашёл идеальную жертву, а её подожгли прежде него? В Соединённых Штатах было что-то такое, что притягивало к нему страны. Вроде бы, ничего особенного — невысокий, коренастый, смуглый, белесые волосы, тёмные очки не к месту, смазливая рожа крупного мецената. Англия не могла породить такого урода: у него ведь даже изящных пальцев пианиста не наблюдалось. И всё же, у него была харизма. Страны велись на неё, как на флейту Гамельнского крысолова**. Никто не хотел умирать. И все умирали. А после них оставалась ровная гладь озера, гладь, в которой они растворились. — Всё не то, понимаешь? Скучный Россия. До невозможности прямо. Надоел он мне. Тебя хочу. Хотелка бы не отвалилась. Не отвалится, Америка думает, пока жив, хотелка расти будет. А потом бам — и взрыв какой-нибудь. Жаль, Куба подвела. — Польщён, что ты всю жизнь посвятил борьбе со мной. — Не всю, — улыбается холодно и вызывающе одновременно, — лишь значительную часть. Советам неуютно. От улыбки, от слов, от его присутствия. Так даже от Рейха не кроет. Тот хоть вслух ненавидел, а этот руку протягивает, а за спиной нож держит. — И всё же, скажи… — Не скажу. Не собираюсь представлять это извращение. Взгляд из-под очков стрельнул огнём, когда слова с нервным срывом сорвались с губ. Правитель Штатов снял с глаз то, что ему, пожалуй, мешало в темноте. Что-то неуловимо изменилось в его облике: он стоял, а Союз ощущал себя карликом, сидя на кровати. — А ты не извращенец, Союз? Возмущение глухо ухнуло в груди. Красный хотел решить всё, как решал, но тут же столкнулся с проблем. Он не мог пошевелиться. Какого черта он не мог этого сделать? — Не извращенец, значит, — будто сам себе подтвердил США, кивая, точно говорил с внутренним Психологом. Чертовски, чертовски похож на него сейчас — на пару мгновений так точно, что Советы даже усомнился в реальности собеседника. Тот приближался. Карлик пугать не должен — но у Союза сводило мышцы от животного ужаса глубоко в нём самом. — Не извращенец, а? Не тебя ли возбуждает кровь? Ну честно признайся, мы же друзья! Помнишь, как тогда? Помнишь? Ну скажи, кончаешь, когда казни ведёшь, ей-богу, новый Колосажатель! — Пошёл прочь! СССР дёрнулся, ударяясь спиной о стену. Тень сползла с лица США. Он улыбался, сверкая окровавленным ртом с переломанными челюстными костями. Пустые глазницы насмешливо щурились пустотой — да, да, вот они, очки, сними же их! Он весь и полностью гнил, нет — был заражён. И теперь явно хотел заразить и СССР. Нет! Он не мог позволить этого. Невидимые цепи крепко держали жертву, но красный приложил все усилия, и, успешно подвинувшись на пару сантиметров, он с ужасом обнаружил, что чужое зловонное дыхание обжигает его ухо. Пахнуло кровью. Так пахло на скотобойне и в концлагерях. И немного во Вьетнаме. — Попался. Крик застрял в горле, когда костлявые, но сильные руки сомкнулись на горле. Нечеловеческий ужас уже парализовал тело, а не цепи. Красный не мог двигаться и лишь беспомощно смотрел в бездонные провалы, из которых нагло высовывали белые головки черви.***
«У любого «нет» всегда есть шанс стать «может быть» Андрей Кончаловский
— Очкарик давно не приходил. Смотреть влево не хочется. Может, потому, что Советы просто боится того, что может подкинуть его сознание. Вроде, вполне человеческая фигура. Ни червей, ни гнили, ни крови. Парочка синяков да кровоподтёков, но не более. Тот же надменный профиль. А он сам, СССР, давно зеркала не видел. Наверное, жалкое зрелище. Немец болтает с ним уже битые три часа, а Психолога всё нет и нет. Обычно он приходит минута в минуту. Уж своим-то внутренним часам красный верил. Не то, чтобы он любил очкарика, но его вопросы на время заставляли Рейха заткнуться. И почему Психолог сам его не заткнул? — Потому что страус, — вдруг ответил немец, точно прочитав мысли. — Бежит от проблем и голову в песок прячет. И счастлив, гляди-ка. Молчание. В горле пересохло. Стены, белые стены, точно сжимались вокруг. Тесно, здесь становилось очень тесно. Дышать тяжелее. Молчание раззадоривало собеседника. — А ты не думай, что молчанием можно решить всё. Ты думаешь, так проще? Думаю, мелькнуло в мыслях СССР, но озвучивать не стал. Молчание не порок. Трусость — порок, а сам СССР просто солянка пороков. Он никогда не верил в ад или рай, поэтому нет смысла грехи считать. Все атеисты попадают к Психологу. Наверное, так, иначе как можно это всё объяснить? — Да ты и сам страус! — восхищённо воскликнул Рейх. Эта догадка привела его буквально в детский восторг. Он хлопнул в ладоши. Хлоп, хлоп, хлоп. Звук, как разрывающаяся граната под ухом. — Бежишь по пустыне, которую сам создал, орёшь, а убежать-то некуда. Твои же владения. Голову в песок — и хорошо, прохладно. Нормально же так, лучше, да? Он в мгновение ока спрыгнул с кровати и щёлкнул пальцами возле лица красного. Тот отшатнулся, примечая, как в чужих руках появился кортик. И откуда он взялся? Полезная штука, как продолжение руки. — Полезная штука, как продолжение руки. Какого чёрта, Союз?! — Какого чёрта, Союз?! Он едва успел увернуться. Свистящий удар мухой метнулся возле уха, срезав парочку тёмных прядей. Советы споткнулся, поспешно выставив перед собой кресло, как единственную защиту. Это вызвало только смех. Смех, смех. Слишком много. Смеялся не один Рейх. Рейх вообще не смелся. Смеялись где-то в голове. — А ты и правда фантазёр! — удар, ещё. Кресло извергает свои внутренности белым пухом. В чужих глазах адское пламя, как из-под газовой плиты. — Такая фантасмагория и так хорошо поставлена! Я только своей ролью недоволен. Эй, сценарист! Увеличь-ка мне время! Эй, трус! Стой!!! Нечеловечески зарычав, Рейх бросился вперёд, выставляя кортик, как свой смертоносный коготь. Лампочка качалась и мелькала, захлебываясь своим же светом. Механическая Гончая высунула иглу***, кортик в опасной близости от сердца. Откуда у немца взялось столько сил — не ясно, но стоило ещё немного надавить — и лезвие войдёт в плоть, как в масло. Белые стены придавливали к себе, как бабочку, уже мёртвую, но ещё красивую. В мелькающем свете мелькнуло обезображенное огнём лицо. СССР с силой оттолкнул его от себя к белым ненасытным стенам. Они схватили жертву, голодные, обнажающие кости сквозь расщепленные трещины. Удар сломал замок на дверях. Оттуда пахнуло ветром. Живым, настоящим ветром. Не думая больше, Советы рванул туда, где, казалось, ждала неизвестность, долгие коридоры. Но там, там дышало жизнью. Неважно, что ждёт там — крушение поезда****, день чертового дохлого сурка или путешествие в небытие. щель двери разверзлась, пуская в своё нутро. — Вернись! — заорал немец. — Глупец! — засмеялся Психолог. Стой. Стой. Стой. Ты. никуда. не. сбежишь. Свет вонзил смертельную иглу прямо в мозг. Советы растворился в нём, задохнувшись.***
В метро собралась кучка так называемых зевак. Шуршали пакеты, шумели электропоезда. Шумное московское метро богато на происшествия, хотя иногда уступает по абсурдности Петербургу. Зеваки собрались, чтобы поглядеть на очередную несуразицу. На Академической человек, внешность которого нельзя было отнести к внешности бездомного, но и нормальным человеком трудно назвать, вдруг рухнул, как подкошенный. Самоназванные врачи тут же ринулись посмотреть, что там, приступ? Сахарная кома? Может, опухоль? Рецидив? — Пустите, я врач! — толпа осуждающе обернулась, мол, не ори так, все мы врачи в глубине души. Новый врачишка особо яростно пихался локтями. Пришлось пустить. Тот поколдовал, сделал массаж сердца. Потом тяжко вздохнул. — Порядок, просто обморок. Толпа разочарованно вздохнула. Ну надо же, и тут ничего интересного! А-ка кхотелось разнообразия… Свет кончился. А потом белый приобрёл другие цвета, извергнул их, подобно чему-то ненужному. Советы открыл глаза резко, а потом уже начал моргать от бессмысленного дискомфорта. Лицо Психолога над ним облегчённо улыбнулось. — Ну вот. Всё в порядке. Вы живы, а я уж думал. Какая фантасмагория!..
Примечания:
* - цитата из "Божественной комедии" Данте Аллигьери
**Гамельнский крысолов - немецкая народная сказка.
*** - персонаж книги Рэя Брэдбери "451 градус по Фаренгейту"
**** - отсылка на последнюю книгу из серии Хроники Нарнии.
