ненависть, которая заставляет любить.

ему было двадцать, а мне десять, когда мы познакомились впервые. на семейное застолье он пришёл впервые как близкий друг отца. - знакомься, это Уилл, – представил мне темноволосого парня с ослепительно голубыми глазами. - зови меня Вишня, – тот подмигнул мне, когда пожимал детскую ладошку. - ой, не выкобеливайся, Уилл, – отец дружески хлопнул его по плечу. мы проводили много времени вместе. очень много. он выучил меня играть на гитаре, дрессировать котов, воровать в магазинах и ещё уйме псевдополезных умений. мы очень хорошо дружили. ему было двадцать пять, а мне пятнадцать, когда мои родители взорвались в машине. мы только переехали в Сентфор. он пришёл в опустевший дом, опустившись над полуживым телом меня. он смог оформить на меня опеку. - очнись, Сара, пожалуйста, – он потрепал меня по плечу. я не ела третий день. или второй. вообще не помню. было все равно. - свали, Вишня. так далеко, чтобы я могла сдохнуть в одиночестве, – я отмахнулась от него, перекатившись на спину. уже просто не было сил плакать. нисколько. я вставала с кровати в туалет. он ушёл. загремел кастрюлями на кухне. спустя полчаса в нос забил аромат бульона. он сварил обед буквально из ничего. передо мной опустили тарелку. - ешь. это не просьба, – сурово сказал он. я привстала, и дрожащими руками взяла ложку. его взгляд теплел, он по - отцовски провёл своей не менее дрожащей рукой по моей. - молодец. ты справишься. я помогу, – он улыбнулся, поправив волосы. ему было двадцать шесть, а мне было шестнадцать, когда он помог мне выйти из пропасти и я влюбилась в него. мы стали вместе спать. - доброе утро, золотко, – он улыбнулся, подкидывая на сковороде блинчик. прошло немногим больше года после смерти родителей. в Сентфоре было хорошо, а главное тихо. красивая природа, красивые люди и главное – семья. моей семьёй был Вишня. - и тебе доброе, – я поцеловала его в щеку, утыкаясь в его шею и мурча. - если ты дальше будешь мурчать, то в школу ты опоздаешь, – прокашлялся он, пряча хрипотцу в голосе. - и что? кому она вообще нужна?.. – я коснулась губами его шеи, привставая на цыпочки. он подхватил меня на руки, резко отдергивая от себя, и подхватывая поцелуй на губах. в школу я опоздала. пока ехала в его машине деловито поправляла помаду, под его тихий смех. мы выучили песню. я сидела прижавшись к его спине своей, и ведомая его пальцами, наигрывала мелодию на гитаре. - беруши в уши, чтобы не слушать, – я пела улыбаясь и запрокидывая голову на плечо парня. - целоваться в душе, даже если душно, – подхватил Вишня, кусая меня за нос. - даже если дружно все отвернутся от нас, – мы запели вновь, вместе, смеясь и целуясь, и зная, что это песня только наша. мы таскали шоколад из убогих магазинчиков на обочинах, когда мы колесили по штатам, начиная от Сентфора заканчивая Уинчестером. очередной магазинчик у дороги ночью. у меня под свитером хлопья, у него в карманах сласти. на кассе купили пакет молока и ушли. мы воровали не ради воровства, а ради веселья. ранний завтрак в четыре утра на сидении машины под популярные песни с радио, и снова, снова в дорогу. в Солебери с нами начал путешествовать пёс по кличке Джим. это была помесь овчарки, необычайно умная. мы в шутку называли Джима нашим сыном, и таким дружным коллективом к моим двадцати, а к его тридцати объездили почти всю Америку. мне было двадцать, а ему тридцать, когда я узнала правду. правду о смерти своих родителей. это была вечеринка в баре драконов по поводу того, что мы с Вишней вместе уже пять лет. я выпивала у барной стойки, как ко мне подошёл Аарон. старший в банде, главарь и отцовское плечо в каком-то из смыслов. его взгляд был затянут мутной поволокой от алкоголя. я насторожилась. - идём, нужно поговорить, – он кивнул на улицу. я отставила стакан, и вышла вслед за ним. - я рад за вас с Вишней, – он начал и закурил. - но знаешь ли ты, как умерли твои родители по настоящему? – он искоса посмотрел на меня, ища ответа в моём лице. я оставила их смерть в том ужасающем году, когда была подобна живому трупу от горя. не любила это вспоминать, слишком горестно мне было. - их взорвали какие-то отморозки ради денег. папа занимался нелегальным бизнесом, – нехотя ответила я, прислоняясь спиной к холодной кирпичной стене. - это был Вишня. он ещё не был драконом, а за голову Джерелла отваливали нехилую сумму, – ответил он совершенно обычным тоном. будто ему было вообще все равно, что он укрывал убийцу у себя пять лет. дальше фразы "это был Вишня" я уже не слушала. я в мутном тумане ворвалась в бар, буквально искря от смешанных чувств. я вытащила Вишню на улицу, к Аарону. с губ сорвались две фразы: - почему? — обращенная к Вишне. - вызывай ментов, – к Аарону. я смотрела в тумане, как Вишню заковывали в наручники, а тот смотрел на меня. - дайте мне сказать ей мои последние слова, – спокойно сказал он сотруднику полиции. он подвёл его ко мне. я молчала. по щекам текли слёзы от смеси бесконечной любви к этому человеку и бесконечной ненависти. и я не знала, что хуже. - глупо извиняться. я сломал тебе жизнь сейчас, хотя пять лет назад ее починил. я люблю тебя, Сара, кем бы я ни был. позаботься о Джиме. - обязательно. сдохни в тюрьме, Вишня. люблю тебя, – из горла вырывались всхрипы. я ушла домой. вот просто так взяла и ушла домой. пёс встретил меня своими умными глазками, пока я села на диван, закрыв лицо руками. его нет, нет и меня. мне было двадцать пять, когда я узнала что он умер, оставив мне огромную сумму на счету. я купила дом подальше от Сентфора, чтобы начать новую жизнь, строила карьеру, но за пару часов до переезда я пришла к его могиле. в руке стучала бутылка его любимого бурбона - blanton's. - ну, привет, – я поздоровалась с его могилой, проводя рукой по серому надгробию. в кармане лежал плеер с нашей песней, которую я включила на полную громкость. - желание дарить улыбку по утрам не исчезнет никогда из моих ран течёт любовь к свиданиям с тобой и твоим бывшим парнем ты лучшее что было у меня, – я пела во все горло, отхлебывая из бутылки, расплескивая алкоголь на землю, смеясь и танцуя точно так же, как мы с ним когда-то. плевать было на дождь, на раскрывшиеся полы пальто, крик во всю глотку. мне было свободно. это продолжалось как минимум пока не закончился бурбон. потом я упала на землю, сотрясаясь рыданиями, истерикой и била кулаком по земле. я бесконечно любила и ненавидела этого человека. мне было тридцать пять, когда я, сидя в домике у моря, поняла что ничего не ломает человека хуже любви. ничего не сможет сломать его сильнее ненависти. я жила с двумя отголосками этих чувств, и поклявшись больше никогда не возвращаться в Сентфор.