Фаворит вьюги

К тому времени, когда Энжил, наконец, добрался до дома, он трижды проклял свою ночную выходку. Он, Энжил Кауниц-Добрянский, не был создан для метелей. Казалось, руки превратились в вату. Ноги едва слушались. — Бедные мои пальчики! — простонал он, падая в кресло у камина. — Тьен! Ах, ты ж… — только теперь он вспомнил, что Тьен остался в лесу, и тут же захныкал от жалости к себе. — Возможно, виконт позволит мне ненадолго заменить его слугу? Энжил вскрикнул и от неожиданности, в мгновение ока, почти согрелся. — Князь Дорицкий… — пробормотал он. — К вашим услугам. Я уже начал беспокоиться, что на вас напали разбойники. Очень неудачную вы выбрали ночь для прогулок. Энжил прекрасно понял, что Иоган Дорицкий имеет в виду не только метель, и ему стало даже немножко стыдно. Гость обошёл его и, присев на корточки, принялся стягивать с виконта сапоги. Князь был человеком немолодым, и не сказать, чтобы красивым — но, по-своему, миловидным. У него было круглое сытое личико с пухлыми румяными щеками и такое же туловище, которое не удержал бы в мужественной форме ни один жилет. Если кто-то и считал полноту недостатком, то точно не Иоган, потому как он прекрасно знал, что людей обоих полов в нём интересует не мужественность или умение фехтовать, а острый ум и толстый кошелёк. Иоган был из тех редких счастливцев, кто эти два качества соединял ещё и со знатным происхождением, а благодаря их сочетанию, уже довольно долго лавировал в штормах придворной жизни, неизменно оставаясь где-то поблизости от короля. За это время он дважды успел побывать министром, трижды советником и, однажды, даже главнокомандующим. Впрочем, о последней, весьма позорной, главе своей жизни, он старался лишний раз не вспоминать. Энжил, конечно же, всё это знал, и прекрасно понимал, что птица такого полёта не будет делать ему массаж ног из пустой доброжелательности. Можно было бы предположить, что Дорицкий питал на его счёт какие-то иллюзии постельного толка, но Энжил знал, что для этого Иоган слишком умён. А поскольку Дорицкий, к тому же, всегда обо всём узнавал первым, можно было предположить, что у него есть основания не сбрасывать бывшего фаворита со счетов. «И что он от меня хочет?»… — думал Энжил, задумчиво разглядывая миловидное доброжелательное лицо князя. — Вы, наверное, очень устали?.. — поинтересовался тем временем Иоган. — Спасибо за заботу, я бы с удовольствием отдохнул. Но чувствую, вы собираетесь мне и в этом помочь? — Чудные дела творятся в августории, а вы знаете, что такое двор… Мне совсем не с кем их обсудить. — Знаю, — согласился Энжил. — Если вы ищете кого-то, кто умеет слушать, то я всегда к вашим услугам. — Вы, как никто, понимаете, в сколь тяжёлое положение поставило нас несчастье, случившееся с королём. — Безусловно, — Энжил напрягся и очень постарался не показать этого напряжения. Он боялся. При одной только фразе о том, что король мёртв, его охватывала паника. Он, впрочем, твёрдо решил не обращать на это внимания. — Но всем известно, что у короля нашёлся наследник. Ведь так? — Так, да не так. Вот уже двести лет монархи августории не бывали столь беспечны, чтобы оставить государство без законного наследника. Нет, всякое, конечно, бывало, братской зависти никто не отменял… Но такое, чтобы король так и не завёл ребёнка от первого брака, а потеряв жену, отказался жениться второй раз… Такое случается в первый раз. — Это мне известно, — Энжил вздохнул. — Но сын у него есть, все об этом говорят. Вам ли этого не знать? — Говорят! — со злостью, которой трудно было ожидать от такого миловидного мужчины, повторил князь. — Вот именно, что говорят! Все слова о том, что сын какой-то шлю… Простите, куртизанки, может наследовать престол — пустые бредни. Вы-то, как никто, должны бы это понимать. — Я не берусь судить об этом вопросе, — осторожно произнёс Энжил, которому не хотелось заранее стать врагом будущего короля. — Вот уж, от чего я далёк, так это от нюансов наследования. — А я вот, видите ли, к ним весьма близок. И знаю о том, что по закону августории власть передаётся не по праву крови, а по завещанию. Энжил молча смотрел на Дорицкого. Новость, что и говорить, была шокирующая. То есть, конечно, люди образованные знали, что такая традиция в августории есть… Но никто никогда не задумывался о том, чтобы понимать её, как действующий закон. — Я не очень понимаю, к чему вы клоните, — признался он. — Ведь других кандидатов на престол всё равно нет. У его почившего величества из живых братьев и сестёр есть только одна, старшая, её выдали замуж на Альбион, она приняла титул королевы северного нагорья, и никому не придёт в голову звать на царствие её и её мужа. Если поискать родню во втором колене, то, может быть, кто-то ещё и найдётся, но откровенно говоря, это родство не ближе, чем родство с незаконнорожденным сыном, и к тому же, зная Фридриха, я более чем сомневаюсь, что он оставил бы венец кому-то из них. Я сомневаюсь, что у него вообще было завещание, а если оно и было… Не могу даже представить, кого он мог бы туда вписать. — Я могу сказать точно, — задумчиво произнёс Иоган, опуская ногу виконта на пушистый ковёр и заботливо укрывая пледом, — что Мерилин де Труа считает, будто такое завещание есть. — И, очевидно, думает, что в него вписан её сын? — предположил Энжил. — Я, так же, с уверенностью могу сказать, что у неё этого завещания нет. Энжил помолчал. — А у кого оно есть? — после долгой паузы спросил он. Виконта охватило смутное беспокойство, хотя он всё ещё не понимал до конца, что можно извлечь из этого документа. «А нужно ли что-то из него извлекать?» — через некоторое время задал он вопрос уже себе. «Если только удастся его заполучить — новый король будет ползать на коленях перед тем, кто завладеет этой бумагой. Потрясающе…» Энжил с восхищением глядел на своего посетителя. — Вы ведь тоже не знаете, так? — спросил он. — Иначе, вы бы ко мне не пришли. — Кое-что знаю, — глядя в голубые, по северному холодные глаза Иогана Дорицкого, Энжил никак не мог понять, дразнит тот его или откровенно врёт. — Но вы ведь устали, виконт. Я не смею заставлять вас думать о политике после ночи верховой езды. Энжил, разумеется, не стал поправлять собеседника. Какое-то время смотрел на него молча, раздумывая, можно ли выманить у него ещё хотя бы крохи информации. Иоган сделал первый ход. — Уже завтра его высочество должны представить двору. Надеюсь, во время этой встречи мы с вами будем на одной стороне. — Я тоже на это надеюсь, — искренне произнёс Энжил и улыбнулся. Надо было быть дураком, чтобы желать оказаться с Дорицким по разные стороны. — А какая сторона — ваша? — Моя сторона — это сторона Августории, — твёрдо ответил тот, но в следующее мгновение его лицо скрасила улыбка. — А не сторона каких-нибудь южных держав или хуже того — бродячих моряков. Последние слова заставили волну мурашек пробежать по спине Энжила, и подумалось ему почему-то совсем не о политике, а о недолгом ночном знакомстве. Поэтому, виконту потребовалось некоторое время, чтобы сосредоточиться на словах Дорицкого и сообразить, что они могут значить. Её величество королева-мать, Мария-Терезия, до сих пор живущая и ныне здравствующая, вопреки прогнозам и проклятиям недоброжелателей, была родом из Франкона. В последние десятилетия отношения между южным соседом и Августорией были весьма тёплыми — во многом благодаря влиянию Марии. Очевидно, об этих связях и говорил Дорицкий и очевидно также, он больше симпатизировал тем, кто недолюбливал Франкон. Самому Энжилу, откровенно говоря, было всё равно. Его родители происходили из старинных августорских семей, и если бы не его специфическая роль при короле, он мог бы пользоваться заслуженным уважением коренной знати — такой, как князь Иоган Дорицкий. Среди августорской партии при дворе не все одобряли странную склонность короля к мальчикам, но все признавали, что если уж король сделал выбор в этом направлении — то лучшего кандидата, чем виконт Кауниц-Добрянский, не сыскать. С другой стороны, Энжила всегда недолюбливала королева-мать. Под её неприязнью скрывались причины как политического, так и личного характера. Политические заключались в том, что Мария-Терезия, не без основания, считала: через фаворита на короля влияют противники Франкона. Личные — в том, что, по мнению Марии, именно Энжил был виноват в отказе Фридриха в очередной раз вступить в брак. Теперь, когда попрекать этим сына было уже бесполезно, можно было не сомневаться, что весь гнев королевы обрушится на опального любовника. «Пока ещё не опального», — напомнил себе Энжил. «Если правильно выстроить линию поведения, то можно даже завоевать доверие нового короля. Ну, или же наоборот, избавиться от него. Ведь в самом деле — кто знает, чьё имя стоит в завещании?» Увы, Энжил всё ещё не находил ни одного кандидата, при котором его собственное будущее было бы гарантированно спокойным. В то же время, он пока не мог понять, захочет ли королева поддержать бастарда. С одной стороны, Энжил много слышал о том, что именно благодаря Марии-Терезии Мерилин удалось завести этого ребёнка. С другой — в голове у него плохо укладывалось, чтобы кто-то, принадлежащий к королевской семье, одобрил подобный душераздирающий мезальянс. Мерилин не только не была королевских кровей, не только не принадлежала к аристократии, она даже не относилась к числу благовоспитанных горожанок. «Да скорее, королевская семья согласилась бы признать сына короля от дворцовой служанки!», — думал Энжил, постукивая пальцами по подлокотнику кресла. «И всё-таки, она его признает», — понял он вдруг. «Как бы там ни было, а он её внук. И к тому же — наверняка ничего не смыслит в расстановке сил при дворе. Им будет легко вертеть, а Марии-Терезии только это и требуется от короля». Энжил вздохнул. — Вы хотите, чтобы я помог вам отыскать завещание, — заключил он. — Если его существование пойдёт на благо Августории, — скромно признал Иоган. — Само собой. Зачем нам завещание, которое работает против нас?