Romantiker

Пистолет в его руках дымится, выпуская витиеватую чёрную дымку, лентой скользящую по направлению ветра. Прямо перед ним — на до блеска чистом паркете — лежит тот, кто посмел совершить фатальную ошибку. Достаточно одного выстрела точно в висок, не так ли? Людвиг как никто другой знает ответ на этот вопрос. Потому что не раз убивал: маленьких детей и немощных стариков, избитых до полусмерти евреев и прочих унтерменш. Он знает толк в убийствах. Он видит всю красоту смерти — беспощадной старухи с извечной улыбкой на лице. Её руки не холодны, как лёд, а тонкие и длинные пальцы, похожие на пауков не держат косу. Она не носит совершенно безвкусный — чёрный и бесформенный балахон с капюшоном. От высокой и стройной фигуры не пахнет гнилью и кровью. Нет замогильного голоса, словно гула из под земли. Нет пронзительных криков и солёных слёз. Порой горькая правда куда лучше сладкой, как детская карамель, лжи: старуха вовсе никакая не старуха. Её голос напоминает звон колоколов. Он идеально подходит для исполнения поминальных песен для усопших. Смерть не возвышается над простыми смертными, но и не делает реверанс в поклоне. Она не молода, но и ещё не стара. Её лицо бело, как у истинных дам 18 века. На ней платье из чёрной вуали: оно скрывает все недостатки и подчёркивает все достоинства. Она ненавидит громки звуки и истерики. Она спокойна и тиха, словно каменная плита. Алая лужа с характерным запахом, отдающим металлом, словно венок из шипастых роз увенчивает голову блондина. Он был истинным арийцем: со светлой кожей и золотистыми волосами, с небесно-голубыми глазами и языком без акцента. С поколением чистокровных немцев за спиной. «Ты был хорошим сыном? Знал ли, что у тебя есть ребёнок? Стал бы хорошим отцом?» Но он ошибся. Своевольничал. Причинили боль тому, кто является неприкосновенным. У них не принято смеяться смерти в лицо. Они принимают её в абсолютной тишине, как на кладбище. «Ты разочаровал меня, Фридрих Шмидт.» Яркое пятно красного цвета отлично контрастирует с тёмным деревом. Оружие в руке ещё тёплое, жаль патроны закончились. А за окном — серый Берлин и холодное апрельское утро. - Ты в порядке? - Людвиг заканчивает минутное созерцание вида из окна, и наконец оборачивается назад. - А ты? - Иван поджимает губы и немного хмуриться. Он недоволен, но благодарен. Лавандовый синяк на щеке добавляет ему лёгкий шарм. - В полном. - Аналогично. - Людвиг немногословен по своей природе, а натура Ивана не позволяет ему сказать сейчас что-то получше сухого слова, брошенного в полном одиночестве и тишине. В комнате наступает непродолжительная пауза, которая уже говорит о многом. Только не в слух. Голос пугает её, словно голодная кошка пугливую от любого шороха за своей спиной, мышь. - У тебя кровь из носа течёт. - наконец подаёт признаки жизни Иван, дёргая руками за спиной. - Погоди. - Людвигу нравиться беспомощный и обездвиженный русский, но не в таком контексте. - Спасибо. - Иван кивает и благодарно улыбается уголками губ, потирая запястья с линией синяков. Прочная верёвка падает на пол, а стул остаётся в одиночестве стоять в полу-пустой комнате. Немец молча кивает в ответ и хватает русского за руку, после чего солдатским шагом покидает помещение, оставляя позади себя солдата и пистолет. Им здесь больше нечего делать. Остаётся убрать кровь с лица и отвести Ивана в госпиталь, а затем пригласить в ресторан в центре умирающей столицы.