Слишком поздно

      Как много времени требуется человеку, чтобы сорваться? Скатиться вниз по наклонной, пересечься с абсциссой и устремиться в минус, в самое пекло. Ян Чонвон — всего лишь мальчишка. И он, кажется, уже близок к тому, чтобы ответить на этот вопрос.       Он отчётливо помнит тот день, когда жизнь разделилась на «до» и «после». День, когда он нашёл его на полу ванной комнаты. Брошенного одиноко в луже собственных чувств, окрашенных собственными руками в алый. Он слишком хорошо помнил, как Хисын-хён задыхался, кажется, не от боли внутри, там, где сердце. Не от измазанных в сгустках чувств лепестков, рвавшихся наружу каждый день божий. А от того, как Чонвон на него теперь смотрел. Испуганно, ужасающе быстро осознавая и вместе с тем пленительно отрицая кошмарную реальность.       – Хён, ты... – слова, кое-как порождённые дрожащим голосом, разбиваются об испачканный кровью кафель.       Он никогда не видел его таким.       Хи кашляет снова — и почва выскальзывает из-под ног у Чонвона. Он оказывается рядом с ним на коленях, пытаясь унять сжимающееся от страха и бьющееся от того в 2х сердце. Небольшие ладони пачкаются в крови, но Чонвон, кажется, не замечает или замечать не хочет.       Руки в алом давно по локоть.       – Хён... – прижимает его к себе. Идеально выглаженная белая майка обретает новые влажные оттенки. – Хён, я не... Хён, я не знал...       Нагло врёшь. Ты всё знал.       Алый крови смешивается с горькой бесцветной солью. Чонвон гладит его по плечам, прижимает хёна к себе и плачет. Ругает себя, но не может сдержать чёртовы слёзы. Это он во всём виноват. Он боялся, отнекивался, держал от себя на расстоянии, даже когда соглашался его целовать. Думал, что это спасёт их обоих.       Но... Как же так? Он отвечал на его поцелуи, позволял прикасаться... Почему не спасло, почему?       Почему теперь он сидит вместе с ним в ванной, хрипеть пытается, что всё будет в порядке, а пол усыпан блядскими лепестками, которые Чонвон ещё долго будет видеть в кошмарах?       Из уст просится тихое «я не хотел», но за это хочется ударить себя как можно сильнее. Какое вообще дело теперь до того, что хотел или не хотел ты?       – Чонвон-а... – Хисын поднимает голову, но договорить не успевает. Привкус железа и собственных слёз на чужом языке горче копоти. Должно быть, наверное, мерзко, но не так сильно, как от собственного эгоизма. Чонвон держит его лицо в своих ладонях и целует, целует, целует. Впервые сам. Впервые настолько отчаянно.       «Пожалуйста, пусть это поможет. Пожалуйста, пускай он не мучается. Пожалуйста, умоляю, хватит...»       Младший целует так, словно это поможет цветам исчезнуть. Словно поцелуй — яд, выжигающий корни кровавому саду меж лёгких Хисына. Никаких больше окрашенных в кровь цветков мирта. Прошу, пожалуйста...       Так отчаянно шепчет «люблю» — убитые отравленной честностью звуки тонут во всхлипах.       Кто бы только сказал ему, что «слишком поздно» всё же бывает, а место Хисына в разбитом вдребезги сердце займёт всепоглощающая ненависть, от которой сбежать непросто – но Чонвон даже и не пытался.       Об этом так просто рассуждать, сидя под окном Пак Джея с косяком в зубах, прячась, как малолетка. Марихуана для Чонвона — детский лепет, но он вовсе не хочет кайфа, иначе пошёл бы за героином и ширнулся, пока никто не видит. Плевать, что и это даётся непросто: от одной мысли о шприце в памяти всплывает взгляд Джея, так отчаянно и упрямо пытающегося вдолбить в бестолковую голову, что всё ещё будет нормально. Забавно слышать это от хёна, что кричит по ночам и не знает, куда деть дрожащие руки. Интересно, догадывался ли Джей-хён, кто на самом деле был причиной всего, что случилось? И что цветы, пробивающиеся в чужих прокуренных лёгких, все до единого принадлежат ему?       Чонвон не знает, когда Джей вернётся домой. Тот снова умчался чёрт знает куда, ведомый, наверное, желанием запечатлеть очередной момент бренной жизни на карту памяти замученного фотоаппарата. Чонвон жил с Джей-хёном, приютившим его, убитого чувством вины и горем, уже несколько месяцев, но всё никак не мог понять, как умещается столько всего в одном человеке. Жажда жить, несмотря ни на что, умение видеть прекрасное даже в осенней серости…И болезненная слепота, в которой они с Чонвоном были так до нелепого схожи.       – Ах, вот ты где, – внезапно из ниоткуда. Чонвон вздрагивает и жалеет, что не может сию секунду проглотить чёртов косяк вместе с пеплом. Джей. Как обычно, в самый неподходящий момент.       – Из тебя бы получился неплохой сыщик. Ты умеешь заставать людей на месте преступления, — усмехается вымучено.       Чонвон ждёт, что сейчас разразится гром. С того момента, как Джей обнаружил его на пороге своего дома, не способного слова сказать от слёз, в нём что-то переменилось. Иначе как объяснить, что теперь этот ходячий невроз смывает его наркотики в унитаз и чуть ли не со слюной у рта доказывает, насколько это хреново — убивать себя всякой дрянью. Только теперь. Потому что раньше ему было всё равно.       Раньше Чонвон отдал бы всё, что угодно, лишь бы только эти полные медовой неги глаза на него посмотрели. К сожалению, это «раньше» уже ушло. А Джей-хён, как и Чонвон, наконец смог понять, что в жизни действительно может быть «слишком поздно».       – Чонвон-а... – голос хёна тихий и хриплый, и как будто бы совсем не его.       Гром разразился, но где-то вдали, на задворках Чонвонова сердца.              – Да? – через силу, на автомате сжимая свободной от дотлевающего косяка рукой чужую ладонь.       – Прости меня.       Сил ответить не остаётся. Чонвон устало откидывает окурок в сторону и кладёт голову на чужое плечо. Слишком поздно...       Или же нет?