После дорожной пыли

Как же так, хочется сказать Дикону. Бузеру же дали антибиотики. Промыли ожоги. Нанесли мазь и перебинтовали, и не какой-то грязной тряпкой, а стерильным бинтом. Он должен был что-нибудь беззлобно съязвить в ответ и снова завести свою бесконечную шарманку про север. Должен был — — вместо этого задыхается в лихорадке, и Дикона выставляют за дверь и говорят «ты ничем не можешь помочь», которое разбивает его нахрен. Он ненавидит ощущение беспомощности. Он не может просто так сидеть на месте, когда самый важный для него человек сгорает от заражения крови буквально в двух шагах. Ему нужно — что-то сделать, куда-то поехать. Что-нибудь найти. Еще антибиотиков? Они бывают разные, Дикон смутно, но помнит. Может, если не помогли те, помогут другие, у Эдди наверняка есть идея, где их достать. — Что-нибудь нужно? — кричит он через дверь. — Я могу съездить, только скажи. Эдди не отзывается. Дикон один на один со своей беспомощностью. Он пытается снова. Скулит: — Бинты? Антибиотики? — голос вздрагивает и ломается. — Скажи где, я привезу. — Не мешай мне работать, — доносится глухое из-за двери. Дикону хочется ударить — и плевать, если разобьет костяшки. Сломать что-нибудь. Набить морду. Сделать хоть что-то, пока эта сраная беспомощность не сожрала его к чертям. Он бесцельно меряет шагами лагерь. Урывками прислушивается к чужим разговорам — может, для него есть работа? Берется за рацию, связаться с Такер или Коупом, у них всегда есть поручения, но снова прячет. Их лагеря далеко. Если что-то понадобится, он не сможет помочь. Он будет далеко и… ногти до боли впиваются в ладонь. Время медленное. Как на вышке О'Лири, когда орда заперла их наверху на трое суток. Как при лихорадке, когда Дикон слег почти на неделю, и температура не сбивалась ничем. Шиззо бросает ему какую-то колкость, которую он толком не улавливает. Рикки ловит за рукав и с усталым вздохом ведет к костру, обедать. Он пытается заставить себя поесть; здесь никто ему ничего не должен, нужно быть благодарным — отставляет миску в сторону и тащится обратно. Кричит Эдди через дверь — все в порядке? помощь не нужна? — снова меряет шагами площадку перед лазаретом. Иногда улавливает мерзкий шепот за спиной, но плевать. Мышцы понемногу начинает сводить. Он снова кричит Эдди: — Пожалуйста. Хоть что-нибудь. Нет ответа. Ему нужно выбросить из себя нервозность, нужно двигаться, но мышцы ноют от одной мысли. Дикона, кажется, начинает укачивать от бесконечных кругов. Он садится прямо на землю, под окном. Прислоняется затылком к стене. Закрывает глаза. Недалеко чей-то шепот — «да с башкой проблемы, по нему же видно» — пропускает мимо. За окном сбивчивый голос Бузера; что-то лихорадочное и неразборчивое. Звон инструментов — тот большой стеклянный шприц? нож? По спине липкая волна. Дикон вздрагивает от короткого, сдавленного стона. Снова до боли впивается ногтями в ладонь. Бузер бы никогда. Этот засранец до последнего бы сжимал зубы, терпел, отмахивался, говорил «херня» или «просто царапина» или «тебе опять хочется поиграть в няню». — Дик, — это там, за окном. Это Бузер зовет. Ему хреново, и он явно запутался в месте и времени, они всегда раньше оставались друг с другом, когда происходило такое дерьмо. Тогда, в недельной лихорадке, Бузер все семь дней запихивал в него с трудом добытые таблетки, вливал бульон, рассказывал разное, чтобы отвлечь. Поднимался среди ночи, когда Дикона трясло, и он закусывал подушку, чтобы не разбудить своим скулежом; помогал растираться спиртом, отдавал свое одеяло, потому что «холодно» стучащими зубами, выводил подышать и держал, чтобы не свалился через перила. Дикон бы сдох без него. А Бузер сдох бы без Дикона, когда ему прострелили плечо, и он почти месяц ни черта не мог делать этой рукой. Или когда — сколько же было такого дерьма, которое они пережили только благодаря друг другу. И сейчас тоже. Дикон должен быть там, в лазарете. Дикон должен быть рядом, потому что чисто на уровне подкорки их присутствие друг для друга означает безопасность. Да, дерьмо случилось, но есть, кому позаботиться. Никто из них не сдохнет в одиночестве с выпущенными кишками от случайного фрикера, блядского кровотечения, лихорадки. Все будет в порядке. Дикон помнит свою болезнь. Как выныривал в бреду, не помня, что с ним и где он. Как первым делом искал взглядом Бузера — потому что было страшно оказаться одному, сдохнуть вот так вот. А потом находил, и тяжело-паническое под ребрами сворачивалось, как кровь. Эдди не права. Он может помочь — пусть не лекарствами и инструментами. Дикон стучит в дверь, и стучит, и стучит снова, пока Эдди не открывает рывком. Смотрит — не со злостью, с усталостью и чем-то вроде жалости. Наверняка видела из окна его круги вокруг лазарета. Он говорит прежде, чем она успеет осадить его чем-то проницательным и наверняка болезненным: — Мне нужно быть внутри. Пожалуйста. Между бровей собираются глубокие хмурые линии. — Нет, Дикон, — она хмуро качает головой. — Не нужно. — Пожалуйста, — он вцепляется пальцами в косяк, на всякий случай, если она попытается закрыть дверь. — Ты будешь мешать. — Пожалуйста, — просит, не пытаясь не звучать жалко. Плевать, что подумают другие. Они здесь не задержатся. Поставят Бузера на ноги и рванут на север. К новой новой жизни. — Если бы с Рикки что-то случилось, ты бы смогла остаться в стороне и ничего не делать? Эдди смотрит на него — все та же смесь усталости и жалости, но что-то еще. Думает, что они любовники? Плевать. Не в первый раз. Если это поможет пройти внутрь, пожалуйста. — Ненадолго, — уступает она, отходя обратно в лазарет. — Спасибо, Эдди, я не забуду, — сбивчиво бормочет, закрывая за собой дверь. — Если тебе что-нибудь понадобится… Бузер по-прежнему выглядит дерьмово. Беспокойно ворочается. Дышит хрипло и рвано, иногда полустоном, и от этого тяжело внутри, но Дикон отмахивается — не ему здесь хуже всех. — Справа, возле окна, стул, — доносится из-за перегородки, за которой скрывается Эдди. Он дергает плечом и опускается прямо на пол. Осторожно укладывает локти на койку. Тянется к здоровому запястью. Бузер вздрагивает, коротко и страшно — у Дикона заходится сердце — но потом все же открывает глаза. Взгляд мутный, почти расфокусированный. Хмурится — как будто не узнает. А потом выдыхает: — Дик. И тяжелое-паническое внутри сворачивается, еще не до конца, но уже легче. — Я здесь, бро, — отзывается негромко, снова дотрагиваясь до запястья; как будто хочет сказать то же самое жестом. Кожа под пальцами пугающе горячая. — Хорошо, — тяжело выдыхает Бузер. — Хорошо. Я думал… Дикон слегка толкает его. — Со мной все порядке, — он пытается звучать оптимистично, но выходит так себе. Единственная надежда, что Бузеру в лихорадке особенные актерские способности от него не нужны. — А ни по какой другой причине я бы тебя не оставил, сам знаешь. Тот шумно выдыхает. — Знаю. Будто случайно сдвигает руку, и Дикон понятливо накрывает его запястье ладонью. Чуть сжимает пальцы. Бузер по-другому не умеет. Станет отпираться до последнего, говорить, что справится сам, ему не нужна помощь, и пошел Дик нахер со своими телячьими нежностями. И только когда все окончательно пойдет в адище вот так вот подвинет руку. Или позволит уткнуться себе в плечо. Или запустит пальцы в волосы — позволит эти самые телячьи нежности и не даст за них в челюсть. — Как себя чувствуешь? Дикон поглаживает край татуировки большим пальцем. Медленно. Осторожно. — Херово, — честно признается тот. Сбивчиво добавляет; приходится вслушиваться, чтобы разобрать. — Ты наверняка хочешь сказать, — хриплый вдох, — что это все, — снова, — из-за моего упрямства. — Как хорошо ты меня знаешь, — хмыкает Дикон. Бузер отвечает слабым лающим смешком. Дрожит — как будто мышцы долбит судорогой — но недолго, не приходится звать Эдди. — Мне такая херня видится, — признается на выдохе. — Когда закрою глаза. И как будто все это на самом деле. Дикон кивает. Помнит, каково это. — Бросает туда-сюда, и не сразу можешь понять, где реальность. — Да. Дикон крепче сжимает запястье. — Поговорить с тобой? Бузер отрывисто кивает — а потом хмурится, две резких линии между бровей, и Дикон знает, о чем он думает. — Только не надо заливать, что мне без того есть чем заняться и другую подобную херню. Бузер тяжело молчит. Но потом все-таки снова кивает, и он невесомо гладит татуировку. — Помнишь ту девочку, которую я нашел Мэрион-Форкс? Он рассказывает про Лизу, а Бузер выдыхает что-то похожее на согласие или удивление, или что там еще иногда попадает по смыслу, чтобы показать, что не спит. Потом про бредовые эфиры Коупа. Про О'Брайана, с которым непонятно зачем продолжает выходить на связь, сам же понимает, что это все херня и нужно отпустить. Про север. Про север говорить легко. Что дорога будет не из простых и не из коротких, но оно того стоит. Что обоснуются у какой-нибудь отдаленной вышки, никаких лагерей, он помнит, только если сдать трофеи и закупиться. Можно будет взять с собой немного семян для выращивания съедобной зелени, и лаванды тоже, чтобы в следующий раз не пришлось в ее поисках ползать на карачках среди фриков. Бузер поворачивается набок и будто случайно упирается лбом в его предплечье. Дышит спокойнее — кажется, ему нравится этот разговор, про север. Дикону тоже. Никогда не думал, что от мысли где-нибудь осесть и копаться в грядках будет чувствовать себя лучше. Они оба вздрагивают, когда Эдди зовет его по имени. Забыли, что здесь не О'Лири, отгороженная от всего мира. — Нужно сделать перевязку, — мягко говорит она, и Дикон машинально сжимает пальцы на запястье, крепко, но не больно, ни за что. — Мне уйти? Голос немного хрипит. Видимо, от долгой речи с непривычки. Бузер издает раненый звук. Под ребрами сводит; Дикон гладит его по руке. Хочется остаться с ним. Поспорить громко, по-другому у него не получается, что он имеет полное право здесь быть, сейчас и потом, и — — он отводит взгляд, как поджавший хвост пес. Эдди лечит единственного человека, который по-прежнему имеет для него смысл. Он обещал ей любую помощь, и не способен так просто отказаться от своего слова. — Можешь остаться, — отзывается она после долгой, мучительной паузы. — И помочь. Дикон вскидывает глаза. — Что нужно сделать? — Приподними его. — Я сам, — бормочет Бузер, тяжело перекатываясь на спину. Пытается опереться на здоровую руку — и Дикон замечает, как дрожит его предплечье. — Мы уже поняли, — он спешно поднимается. Протягивает руки. — Ты всем все доказал, но давай сейчас сделаем как удобно доктору. Бузер хмурится. Дикон не дожидается его согласия. — Вот так, обопрись на меня. Пальцы неловко сжимают плечо. Он вроде как пытается не перекладывать свой вес на Дикона, просто держаться, но получается откровенно херово. Беспомощная мысль: сам бы даже приподняться не смог. Когда Бузер наконец с облегчением опирается о спинку кровати, Дикон садится рядом, на край постели. Решает: если будет нужно, Эдди его сгонит. Бузера потряхивает, то ли от всех этих усилий, то ли от предстоящей перевязки. Дикон берет его руку в свою; бросает взгляд на лицо — все нормально? не перегиб? Бережно поглаживает большим пальцем тыльную сторону. Что-то вроде «все в порядке» и «я рядом», только не словами, а жестами. Эдди снова появляется из-за ширмы, с подносом в руках. От одного взгляда мерзко тянет за грудиной. Слишком много всего. Бинты, антисептик и пластыри еще понятно, но зачем скальпель? — Как тебе будет лучше, — спрашивает она Бузера, медленно и четко, чтобы слова пробились даже сквозь лихорадку, — если рану промоет Дикон или я? — Ты доктор, — отвечает за него Дик. — Лучше ты. Она ставит поднос на кровать. — Это не какая-то сложная медицинская процедура. — Лучше Дик, — запоздало отзывается Бузер. Как он может спорить после такого? — Ладно, — выдыхает неохотно. — Если тебе от этого будет легче. Эдди показывает ему нужный флакон, и Дикон не язвит, что сам прекрасно знает, иначе бы не выжил. Пересаживается, чтобы было удобно. Осторожно касается обожженной руки — сначала нужно снять старую повязку. Он только дотрагивается, а Бузер громко выдыхает и жмурится, и Дику хочется отдернуть пальцы — но он заставляет себя этого не делать. Нужно перетерпеть, им обоим. Нужно причинить боль, чтобы потом все было хорошо. Повязка отходит легко, без ошметков кожи и пропитавшей сукровицы, и Дикон чувствует еще одну волну благодарности. Он знает, насколько все хреново со стерильными бинтами. Нужны постоянно, никогда не хватает, тяжело достать. Но Эдди все равно делает перевязки так часто, как было положено в старом мире. Он аккуратно скатывает бинт и откладывает в сторону — пригодится, прокипятят и используют как обычный. До боли сжимает зубы — выглядит дерьмово. Темные вены, красноватая кожа, вздувшиеся пузыри. Говорит себе: это ничего, просто задержатся немного дольше, чем планировали. Бузер вздрагивает, когда на руку льется антисептик. Лихорадочно шарит второй ладонью по постели, и Дикон чуть подвигает колено — знает, что тому нужно за что-то зацепиться. Пальцы крепко сжимаются на ткани джинс. — Все будет хорошо, — бормочет Дикон, бережно промывая ожог. — Иди на хер, — хрипло отзывается Бузер сквозь зубы, но он слишком хорошо его знает. Видит, как едва опускаются плечи; чувствует, как немного расслабляются пальцы на джинсах. — Закончил, — отчитывается, закручивая крышку флакона и ставя обратно на поднос. — Хорошо, — Эдди снова появляется рядом, указывает подбородком в сторону, и он понятливо пересаживается обратно, к изголовью. — Что теперь? Он позволяет себе соприкоснуться с Бузером плечом. — Теперь ты будешь держать, — она тоже присаживается на край постели, туда, где недавно сидел он. Дикон чуть сдвигается, чтобы не соприкоснуться с ней коленями. — А я орудовать скальпелем. — Что-то серьезное? — невольно вскидывается. — Просто нужно вскрыть пузыри. — Меня не нужно держать, — упрямо влезает Бузер. — Я сам. Перетерплю. — Доктору так удобнее, — напоминает Дикон, и тот выдыхает что-то явно матерное под нос. Но главное, что не спорит. — Придержать руку? — Лучше его самого. Она вскрывает упаковку со скальпелем. Не смотрит на него, но по одной этой фразе и так понятно — ей не нужна помощь. Она просто разрешает ему остаться под этим предлогом. Из-за жалости? Тех слов про Рикки? Всего, что видела между ними? Дикону плевать, если честно. Он осторожно укладывает ладонь на бок — нормально? Мышцы напрягаются — хорошо чувствуется всего через один слой ткани — как будто Бузер сейчас дернется и попытается сбросить. Но потом все же расслабляются. Эдди вскрывает первый пузырь. Тут же начинает сочиться смесь гноя и крови с тяжелым запахом, которую она собирает отрезом марли. Бузер издает звук, словно раненое животное. Дикон невольно вцепляется пальцами ему в бок. Инстинкты говорят — бежать. Вырвать Бузера, запихнуть на байк и гнать на О'Лири. Безопасно. Позаботиться. Никого больше. Прикусывает щеку изнутри. Он почти неделю слушал брехню о том, что все в порядке, и ничерта не сделал. Его инстинкты затыкаются и идут нахрен. — Все будет хорошо, — бормочет негромко, наклоняясь ближе; не столько Бузеру, сколько себе самому. — Подлатаем тебя, станешь как новенький, только… Даже не вдумывается в то, что говорит. Несет, что на язык приходит, главное, чтоб интонация была подходящая. Не совсем его конек, выходит так себе, скорее хрипло-вибрирующе, но сойдет. Бузер не лезет с заклинившим «я сам» или «знаешь, куда можешь засунуть нежности». Только жмурится до резких линий вокруг глаз. Дышит тяжело и хрипло. Дикон чувствует рваный ритм ладонью на боку. Эдди вскрывает следующий пузырь. Это лучше, чем сидеть за дверью и чувствовать невыносимую беспомощность, но все равно дерьмово. Бузеру больно, он сжимает зубы и задыхается, и приваливается ближе, и иногда издает те самые звуки, от которых Дикону больно тоже. Он продолжает шептать, почти — и иногда — задевая кожу, а потом машинально слизывая соленое с губ. Про север. Про чертов огород с лавандой. Новые дороги. Летний душ, которые они себе соорудят. Охоту — говорят, там водятся лоси, как думаешь, сможем завалить? Эдди вскрывает следующий пузырь, и тот вздрагивает всем телом. Не одергивает руку, но приваливается к нему, тычется виском куда-то в плечо, лбом к шее, дыханием прямо на верхний край чернильного креста. Дикон сбивается. А потом крепче прижимает ладонь к мелко вздрагивающему боку. Наклоняет голову, чтобы кожа к коже. Эдди смотрит на них… странно, самое подходящее слово. Но ничего не говорит. Она вскрывает еще несколько пузырей, самым крупных и нездоровых; Бузера колотит без перерыва, мелко и паскудно. Это один из самых дерьмовых моментов в жизни Дикона, но он рад, что может сейчас быть здесь. Держать. Заземлять. — Ты молодчина, — шепчет, задевая губами кожу. — Ты справился, осталось совсем немного. Бузер крепче вжимается лбом в плечо. Кожа горячая и влажная; наверное, должно быть неприятно, но плевать. Хочется, чтобы можно было как с топливом или патронами — разделить на двоих. Взять немного чужой боли себе; ну, или не совсем немного, чтобы поровну. Дикон крепкий, выдержал бы, и такая сраная несправедливость, что нельзя. Можно только смотреть и терпеть тяжесть под ребрами, и крепче прижимать к себе, спасибо Эдди, выворачивает от одной только мысли, что его могло здесь не быть. Она еще раз заливает предплечье — месиво из мяса, лоскутов кожи и поплывших чернил — антисептиком, только другим, цветным и пахучим. Дикон ловит себя на мысли, что нужно будет расспросить ее обо всех этих фармацевтических штуках. Так, на всякий случай. Да и Бузеру наверняка придется придется обрабатывать рану даже после их отъезда; такие вещи обычно напоминают о себе долго. Эдди ловко накладывает свежую повязку — этому тоже надо будет поучиться, то, что сооружают они с Бузером, даже не напоминает. Не слушая возражений помогает уложить того обратно на койку. Собирает инструменты и позволяет остаться — ненадолго, понимает Дикон. Внутри снова начинает чесаться раздражение. Этого мало; разве она не видит, насколько проще, когда он рядом; насколько спокойнее и послушнее делается Бузер, достаточно пары слов и прикосновений, пусть она сама попробует его переспорить, увидит, как он способен выбешивать своим упрямством. Дикон заталкивает все это обратно. У него нет права на такие слова. Он опускается на кровать. Спрашивает негромко: — Ты как? Бузер подвигает к нему ладонь — до сих пор мелко подрагивающую, если присмотреться. Дикон естественно сжимает ее в своей. — Как размазанное дерьмо, — честно признается тот, и он хмыкает. Ну еще бы. — Будет лучше, — обещает, крепче сжимая пальцы. Бузер едва ощутимо сжимает свои — в ответ. — Север? — и в голосе, пусть и слабо, но чувствуется намек на тепло. — Север, — улыбается в ответ Дикон. Новые дороги. Новые люди. Новая жизнь. Кожа влажно бликует на свету, и он неудобно тянется вперед свободной рукой. Вытирает рукавом толстовки пот со лба. — Если я кое-что сделаю, обещаешь не ломать мне челюсть? — спрашивает еще даже не додумав до конца; мешает в тоне насмешку и серьезность. — Ну, — почти смешок, — я попробую. Дикон коротко и неуклюже прижимается губами к его лбу. Не так, как сделал бы с Сарой — даже не думает о ней сейчас. Вкладывает в жест свое облегчение, что на сегодня все кончилось, и завтра будет легче, и послезавтра, с каждым днем; желание быть рядом, и плевать на этот шепоток за спиной и подъебы Шиззо, на «педики» и «тебе нравится член твоего дружка?» — это все такая херня на самом деле. — Когда ты начнешь бриться по-нормальному, — бормочет Бузер, щекотно задевая дыханием шею. — А когда это стало тебя волновать? — неловко ухмыляется он, отстраняясь. Тот крепче сжимает его ладонь — насколько хватает сил. — Дай подумать. Наверное, когда ты вдруг полез целоваться, — оно неровное и слабое, с паузами на хриплое дыхание, но безо всякого раздражения. Гонящее волну мурашек по спине. — Ну раз ты не против, — дразнит он, оглаживая костяшки. — Тогда на севере. Даже нормальную бритву себе заведу. Бузер издает хрипловатый смешок, который приятно оседает внутри. Как обещание: он начнет бриться каждый день, а тот перестанет делать вид, что против всех этих контактных штук. Как будто Дик и вправду готов начать новую жизнь. Пойти дальше, мимо могилы Сары и неслучившегося будущего, к признанию того, что у него есть, ради кого жить. Перестать делать вид, что не думает и не хочет, что будет верен своей мертвой жене пока не окажется в могиле сам. Это больно. Но, кажется, он готов перешагнуть. — Дик, — негромко, на выдохе; коротко сжатые пальцы. — Спасибо. Что ты со мной. Сейчас. И вообще. — Как будто я могу по-другому, — качает головой, бережно поглаживая костяшки. Он сидит так еще немного. Бузер и без того держался на каком-то сверхъестественном упрямстве; ему не нужно много, чтобы вырубиться. Потом тащится к Эдди за ширму. Каждый шаг как к месту спячки орды. Он не хочет говорить, что закончил. Не хочет уходить и оставлять его одного. — Спасибо. Эдди поворачивается к нему. — Не за что. — Можно я?.. — Дикон кивает на свободную койку. Знает, что она ответит, но не может не попробовать. — Я мог бы присмотреть за ним ночью, чтобы ты отдохнула. — Я ценю предложенную помощь, — она качает головой, и у него невольно опускаются плечи, — но нет. — Мы всегда справлялись с таким вместе, — упрямо огрызается прежде, чем успевает прикусить себе язык. — Но с этим вы справится не смогли и пришли сюда, — резонно возражает Эдди; не упрекает за вспышку, очередная теплая благодарность под ребрами. — Уильяму нужно круглосуточное наблюдение врача, — и потом добавляет, немного мягче. — А тебе сон. Дикон устало трет ладонями лицо. — Я понял тебя. Но если что-то понадобится, — это даже не предложение, просьба, которая звучит настолько жалко, насколько вообще возможно. — Позову тебя, — кивает она. Дикон неловко переступает на месте. — Я зайду завтра? Эдди выразительно на него смотрит. Но отвечает, как у нее вообще хватает терпения: — Если у тебя не будет других дел. Дикон хмыкает. Если он не будет подыхать где-нибудь на дороге, всегда найдет время, чтобы проведать самого важного для себя человека. — Я не думала, — все-таки говорит Эдди осторожно, вырывая из мыслей, — что вы пара. Рикки не говорила. Внутри что-то вздрагивает. Дикон неловко пожимает плечами. Как будто она ему поверит, после зашкаливающего доверия и предельно интимных прикосновений — всего того, что видела. В конце концов, она не так уж и не права. Там, на севере — думает, вцепляясь ногтями в ладонь — все наконец-то станет как нужно. Как правильно. — Я пойду? Эдди кивает, больше не тратя на него время. Дикон глубоко вдыхает. Север, бритье каждый день и насмешливые поцелуи в лоб — для начала. Они справятся. Все будет хорошо.