Важные вещи нужно говорить вслух

      Шэнь Цинцю, может, и привык отрицать больше, чем нужно, ради собственного комфорта, но даже он понимает, что Бинхэ держит его, обернутым вокруг своих пальцев. Особенно с этими большими грустными глазами и дрожащими, закушенными губами, когда ему что-то нужно.       — Нет.       И, возможно, Шэнь Цинцю больше всего хочет в данный момент строго нахмуриться, сказать: «Не начинай. Не используй этот прием, Бинхэ! Он не сработает всегда!» — и при этом действительно сохранить строгость и непреклонность, однако…       — Н-но, Учитель…       — Н-нет! — в действительности он ударяет веером по этой черноволосой макушке и жмурится, будто это поможет. — Плохой мальчик! Плохой Бинхэ!       Бинхэ тут же жалостливо скулит, столь же жалобно прикрывая макушку руками.       — Разве этот ученик не заслуживает внимания Учителя?       Шэнь Цинцю осекается и сглатывает.       — Заслуживает… — наивно бросает взгляд и тут же вновь жмурит глаза, потому что один вид мордашки его невыносимого мужа, кажется, смертельно отзывается и на душевном, и на сердечном здоровье Шэнь Цинцю. Отворачивается и близко-близко прижимает веер к лицу.       Только этот «невинный» почерневший лотос не знает границ — кто только воспитал таким? — незаметно притирается ближе, наклоняет голову и легонько тыкается виском в ладонь своего Учителя и по совместительству мужа, которая сжимает веер.       — Учитель, ну погладьте меня? — повторяет с надеждой в голосе просьбу, с которой, собственно, все это и началось.       — Бинхэ… — за веером Шэнь Цинцю внезапно краснеет, стоит услышать откровенную просьбу еще раз, сильнее сжимая «преграду» и поднимая еще выше так, что лишь глаза можно увидеть. — Мы при свете дня… Если кто-то увидит? — сидят на лавочке посреди его личного нежно любимого кусочка бамбукового леса на пике Цинцзин, но все равно… Шэнь Цинцю говорит и в следующее мгновение все же протягивает осторожно руку не в силах сопротивляться и с наслаждением вплетает ее в чужие волосы, от их невероятной мягкости даже вздыхая.       — Но мы ведь не делаем ничего плохого, разве нет? — звучит вполне разумный ответ вместе с низким радостным гулом. Бинхэ в свою очередь даже не скрывает довольства, глаза едва не закатывает и почти урчит, поворачивая голову, прижимаясь ближе и потираясь о пальцы, ощущающиеся в волосах даже слишком невесомыми и осторожными. Но невероятно хорошими.       Шэнь Цинцю мычит что-то невнятное, сохраняя только внешнюю видимость невозмутимости, но смущение зашкаливает.       — Это тоже… не то, что делают на глазах у всех, — пространно, даже для собственного слуха фраза звучит слишком нелепо, но Шэнь Цинцю никогда не смог бы признать и объяснить, почему такое в самом деле невинное действие кажется ему очень личным и… даже более близким. Сгибает пальцы чуть сильнее, зарываясь ими к самым корням, чуть натягивает, а после отпускает, едва не плавясь от того, какой пушистой и приятной ощущается чужая непослушная грива.       И, похоже, с Бинхэ эти прикосновения тоже творят что-то невообразимое — то, как Шэнь Цинцю касается и поглаживает самыми кончиками чувствительную кожу головы, — потому что при следующем более ощутимом натяжении тот внезапно сползает по лавке вниз к чужим коленям, укрытым бледно-зеленой тканью, без стеснения усаживаясь прямо на землю и устраиваясь на них затылком. Взгляд при этом за лицо Шэнь Цинцю цепляется.       — Но ведь сейчас мы с Учителем здесь одни? Не о чем беспокоиться, — с улыбкой, чуть смешливо щурясь.       Шэнь Цинцю на это может только издать еще один невнятный согласный гул и прикрыть на мгновение глаза. Расслабление. Это действительно… хорошо. Веер чуть опускается, Шэнь Цинцю теперь просто обмахивается им легонько. Он внимательно смотрит на лицо мужа сверху-вниз, перемещает ладонь ближе к выглядывающему среди путанных кудрей уху и за ним проводит невесомо, будто почесывает.       Серые сейчас, а не светящиеся красным глаза — светлые и спокойные, будто озерная гладь — ловят его взгляд, словно к себе притягивают. Уголок губ Ло Бинхэ дергается, после чего он вновь прикрывает глаза и слегка поворачивает голову, прижимаясь приоткрытыми губами к запястью Шэнь Цинцю. Осторожный поцелуй на коже.       — Бинхэ, — Шэнь Цинцю чувствует себя загипнотизированным, выдыхает и замирает едва уловимо, поворачивает запястье и кончиками пальцев задевает челюсть, будто перышком проводит по чувствительному месту под ней, о котором прекрасно знает. — Я… этому Учителю очень… нравится Бинхэ, — внезапно срывается с губ само собой. Шэнь Цинцю это мгновенно пугает, он тут же отворачивается и прячет лицо.       «Стыдно-стыдно-стыдно».       Ло Бинхэ, который мгновение назад лежал лениво и расслабленно, с готовностью подставляясь под ласку, тут же вскидывается, стоит услышать сказанные Учителем слова. Его глаза пораженно распахиваются, и он задирает голову, пытаясь разглядеть чужое выражение лица.       — Учитель? — взбудоражено, не удерживается на месте и вскакивает обратно, подбираясь ближе. — Этот ученик, кажется, не расслышал. Учитель не мог бы повторить?       Шэнь Цинцю отшатывается, мгновенно вскидывает руку с веером, будто преграду воздвигая между собой и мужем, лицо против воли заливается краской.       — Я… Этот Учитель… — формальная речь неожиданно становится сложной. Он мечется взглядом, ощущая себя под пристальным вниманием невероятно неловким и смущенным, уже проклиная свой предательский язык, но при этом и не жалея тоже, потому что действительно имел в виду то, что сказал. И хотел… это сказать. Только… если бы это не воспринималось столь откровенно и бесстыдно. Бинхэ, пожалуйста, помилуй этого бедного Учителя! — Бинхэ все слышал! Он не сможет обмануть своего мужа, сказав так!       — Но Учитель! — в голосе вновь звучат слезные нотки, Ло Бинхэ, как обычно, лишь сильнее напирает, не позволяя другому толком отстраниться и вернуть невозмутимость, губами почти прижимаясь к краю веера. — Прошу вас, Учитель, муж, этот ученик так долго ждал этих слов.       Картинно жалобно всхлипывает и практически мертвой хваткой вцепляется в длинные ткани одежд горного лорда, ни за что не желая уступать.       — Бинхэ ведь знает, что чувствует этот мастер… — Шэнь Цинцю легонько скорее рефлекторно дергает рукавом, но тут же застывает, осекаясь, когда опускает взгляд вниз: чужие пальцы сжимаются так отчаянно и подрагивают. Этот вид… неожиданно трогает в душе невидимые струны намного сильнее, чем слезы.       «А ведь действительно… как часто я говорю своему мужу, что чувствую к нему, вслух?» Но это так сложно всегда, слова кажутся слишком неловкими, неуклюжими, словно камни на языке ворочаются. В то время как Ло Бинхэ говорит ему сотни слов каждый день: о том, что чувствует по отношению к своему Учителю и мужу, что ощущает сам, что его тревожит, чего хочет, о любой мелочи вокруг — так просто, будто это легко. Для Шэнь Цинцю… это совсем не легко!       Но он хочет, чтобы было.       Моргает, взгляд на Ло Бинхэ поднимая, делает вдох и заставляет себя медленно опустить веер.       — Я сказал, что… — пытается повторить, закусывая губу, — этому Учителю очень нравится… — лицо невероятно пылает, но сердце так сильно переполняют тепло и нежность. — Я люблю тебя, Бинхэ! — внезапно выпаливает и замирает.       Ло Бинхэ несколько мгновений сидит неподвижно в той же позе, в которой находился до этого. Смотрит на Шэнь Цинцю широко распахнутыми немного неосмысленными глазами, будто все еще ждет чего-то, но на самом деле просто раз за разом прокручивает в голове услышанное, стараясь запомнить как можно лучше, как можно ярче, вскоре чувствуя, как начинает знакомо щипать уголки глаз. И это ощущение, наконец, приводит его в себя, и Ло Бинхэ втягивает воздух, резко поддаваясь вперед и буквально наваливаясь на мужа, неряшливо и даже грубо роняя на спину, не нарочно и неловко, но он едва ли замечает это, нависая сверху. Благо, что скамейка достаточно широкая.       — Спасибо… Спасибо, Учитель, — его голос звучит странно сипло, Ло Бинхэ ощущает лишь, как слез в глазах становится слишком много, и перестает сдерживаться. Он помнит, что Шэнь Цинцю не любит их и всегда жалуется, но от этой мысли, кажется, те катятся по щекам лишь сильнее, внутри его будто распирает от странного щемящего чувства счастья, которым он буквально готов светиться изнутри, слишком яркого, слишком сильного и почти болезненного. — Этот ученик… — обрывает сам себя и коротко замолкает. — Я тоже люблю вас, Учитель!       — Бинхэ такой взрослый плачущий ребенок, — Шэнь Цинцю произносит с журящими нотками, но на губах чувствуется улыбка, и он обнимает своего липкого, плачущего мужа руками, прижимая головой к своей груди, глядя поверх нее в виднеющееся между зеленой листвы небо, сжимая крепко, даже чуть сгибая ноги и обхватывая коленями, будто обхватить со всех сторон пытаясь, вжать в себя и защитить от всего.       Признание все еще смущает, но… он хочет признаваться чаще. Потому что важные вещи нужно говорить вслух.