Часть 1
26 ноября 2020 г., 16:15
Примечания:
Надеюсь, что это будет читабельно хоть на йоту.
***
С самого начала Мидория Изуку не отличался особо, несмотря на свой ум и сообразительность. Да, он был старательным и шел до упора во всех вопросах, но не показывал этого практически никому. И можно было подумать, что он в жизни этого делать не захочет, так как он очень робкий, стеснительный и до боли на переносице непоколебимый. Его невозможно заставить сделать что-то, что потом бы очень плохо отразилось бы на других и на нем самом. И Шото Тодороки всегда считал это правильным, поражаясь буквально каждому его действию. Со временем это стало своеобразным каждодневным ритуалом, как, к примеру, почистить зубы перед сном. За прошедшие года в старшей школе, парень действительно показывал только лучшие свои стороны, выбирал самые правильные решения и не давал заглянуть на обратную сторону медали, которых в почете у него было этак осьмнадцать. Это и интересовало Шото по большей степени: только главное, виду не подавал и отмалчивался если речь зайдет о чем то таком — сталкерском. Не то чтобы он и ставил как идею фикс — наблюдать за Мидорией днями, неделями и годами, его просто постепенно начал интересовать самый ведомый и загадочный человек в классе. Перспектива наблюдать за Изуку с предпоследней парты не внушала ему особого энтузиазма, но и риск того, что его застанут за таким заманчивым делом был невелик, поэтому он продолжал тихо сидеть и наблюдать. Честно сказать, он был поражен каждой составляющей Мидории, но утаивал, и только в некоторых ситуациях показывал что Изуку действительно молодец. И парень был счастлив, благодарил за слова поддержки, на что Шото хмыкал, подавал Мидории руку и шел дальше вместе с ним рука об руку чтобы посмотреть, чем его еще сможет удивить этот великолепный парень. Особенно его вдохновлял рабочий вид Изуку: когда он думу думал, смотрел на доску нервно теребя краешек тетрадного листа и покусывал ручку, которой в следующую секунду яро начинал что-то записывать. Его кудрявые волосы, изумрудные глаза, бледноватая кожа и прекрасные физические данные — были для Тодороки той отправной точкой, когда он начал осознавать свою искреннюю симпатию. Тогда он перестал задумываться о том что он бесчувственный. Так и начал он эту слежку, которая открывала для Шото новые стороны его одноклассника, и позволяло его фантазии хоть на миллиметр приблизиться к тем мыслям, которые посещали голову Мидории во время чего только угодно: тогда когда он ест, когда идет по коридору в школе, когда спит и так далее. Не то чтобы это было такой уж причиной для размышлений, так как можно было просто подойти и спросить, но Тодороки решил сделать для себя загадку, изучить маленького веснушчатого парня и предугадывать все о чем он думал, потому что истинно верил: настолько идеальных людей не бывает. У каждого есть то, что не выносится на публичное созерцание. На том он и порешил. Далее, на каких-то общих заданиях, о право слово, Шото наблюдал за Изуку, ловил взглядом каждое его действие и альтруистичные наклонности. Его глаза порою так и горели желанием спасти абсолютно всех, кто находился в радиусе не меньше километра от его противников, даже если эта идея была абсолютно невозможной и невыполнимой. И Изуку спасал всех как только мог, порою ценой собственных конечностей и ребер, что Шото не поощрял, но и плохим не считал. В основном весь его гнев и раздражение спадали, когда он видел ту искрящуюся от счастья улыбку, но об этом, как рассуждает автор, будет говориться немного позже. Далеко не тайной было то, что Изуку ел сладкое практически всегда, когда особенно нервничает или дезориентируется в пространстве, людях и ситуациях. За сим его щеки были набиты какими-то лакомствами всегда. — По твоим щекам видно, что ты, будь твоя воля, был бы сахарной якудзой, — шутит Шото, наблюдая как Изуку в порыве нервозности и стресса перед важными экзаменами съедает чуть ли не шестую порцию десерта за раз, и на последок добавляет, — мечтой диабетика. Мидория заливается слабым, ошарашенным румянцем, мигает глазами, хихикает и продолжает есть дальше. А Шото только думает о том, как бы изловчиться стереть с его носа белый крем, который по видимому Мидория так сильно любил, что захотел подъедать его со своего носа на аттестации. По крайней мере, Шото глубоко в душе знал, и ставил пунктик на счет идеальности этой привычки, по его мнению. Иида и Урарака были против подъедания. — И вовсе я ем такое не всегда. — сказал он, прожевав очередной кусок торта. Но и у такого идеального человека как Мидория Изуку были плохие привычки.***
Началось это скорее всего, когда Изуку ввалился в кабинет Тодороки — директорский кабинет, с кипой бумажек которые он поделил в три ряда, заставив Шото удивленно помигать глазами: то на бумаги, то на Мидорию, все еще не понимая, что тот за три прошедших года здесь забыл. Три года об Изуку ничего никто не слышал после случая с пострадавшим ребенком в результате нападения какой-то там группировки, только в новостях изредка мелькала его геройская макушка — и больше ничего. Сквозь землю — провалился, с работы — уволился, с друзьями — на контакт не шел и даже, как всем казалось, не хотел. Друзья везде искали своего одноклассника, приятеля и друга, даже взбалмошный Бакуго приложил свои связи и усилия для поисков — но так ничего об Изуку и не нашли. А там и порешили что если ему будет нужно — он обязательно вернется. И вернулся. — Мидория? — спросил он, подвигаясь ближе к своему столу, и беря верхний листок из первого ряда, где черным по белому было написано заявление о принятии на работу, вздохнул. Опять одарил его непонимающим взглядом, — Что это? — и, будет то что будет — подписал бумагу. — Спасибо, господин начальник. — заискрился Изуку, и поспешил пожать протянутую ему руку, а Тодороки в свою очередь не спешил задавать лишних вопросов, потом как-нибудь, но не прямо сейчас. Пока что он зацепился за мысль, что лицо его не выглядит здоровым, но и говорить об этом сейчас он не стал, знал — Мидория внятно не ответит, или же вообще уйдет. Лучшим решением сейчас было назначить разговор. Не прямо сейчас — немного позже. Мидория как будто читает его немую просьбу, улыбается широко и кивает, закрывая за собою дверь, а за нею — дыша беспокойно, оставляя начальника наедине с самим собою, заставляя подбирать слова и вопросы на будущий разговор. С течением времени, все постепенно начало приходить на свои места, Мидория — становился все более идеальным, Тодороки — продолжал наблюдать за той частичкой прекрасного что находилась теперь под его крылом и он был готов в любой момент выписать ему еще одно жалование за идеальность. Конечно, он бы так и сделал, да законом прописано что нечестно. Шли дни, красочно пролетая над головой, не задумываясь о том что нужно остановиться. А вот Изуку хотел бы остановиться прямо сию же секунду, перестать писать кипу различных отчетов: начиная от поимки мелкого грабителя, до пойманного серийного маньяка с какими-то уж слишком ненормальными жизненными ценностями и приоритетами. Ему бы сейчас напитка какого-нибудь, да покрепче, домой прийти в стельку пьяным, покурить на балконе — читайте: рассудить о собственной жизни, которая набирает слишком быстрый темп, — и завалиться спать, а на следующее утро проснуться и не понимать, почему же так болит голова. Сейчас бы большинство сказало, что это не пример идеального человека, но, а когда Изуку был вообще идеален? Пугливый, настырный, маленький, неразговорчивый особо, неприглядный и со своими тараканами в голове: хотя их в голове у каждого человека предостаточно, и почему то всем казалось, что если и идеал — то только такой. Мидория был об этом едва ли не другого мнения, и упорно молчал, только кивал изредка на бурную похвалу от общества и влюбленные вздохи от противоположного пола, который, к слову, никогда его и не интересовал особо. За то интересовал его Шото, по факту: такой же как и он, но гораздо собраннее и без тараканов. Как то раз, на уроке истории, когда учитель командным тоном сказал развернуться к задним стендам и высмотреть какую-то супер важную дату, мимолетно Изуку застопорил взгляд на Тодороки, который в свою очередь прожигал дырку в нем. Если отдельную часть тела можно было бы назвать человеком. Когда же Шото зарделся и повернулся как и остальная часть класса — к стендам, Мидория поставил пунктик выпрямить спину, сам не понимая зачем зацикливать внимание на этом, ведь осанка была вполне сносной. Так и повелось: что Тодороки — наблюдает, а Изуку — отмалчивается и старается сделать что-то, хотя бы малую часть, чтобы наблюдать за его скучной и размеренной жизнью было бы хотя бы на долю интереснее. По таким неспешным изменениям прошло еще два года, за которыми они успели отгулять свой окончательный выпускной, новый год и успешно устроится на работу в организации, как говорится — кто куда. И Мидория действительно бы продолжил свою геройскую карьеру, если бы не один случай, после которого ему не столько было стыдно перед окружающими, как смотреть на свое собственное отражение. И он ясно помнит этот случай, словно это происходило пару дней назад, словно это было его собственным адским кругом, который он переживал день ото дня и корил себя за слезы тех, кто молил о помощи, кто молил спасти их единственно ценное дитя. Откинув мысли в самый дальний ящик и поставив на самую дальнюю полку с помощью пресловутых тараканов которые твердили о том что можно убить себя морально немного позже — после сдачи отчетов. Так, собственно, Изуку и поступил, правда откладывая дело на пару минут, сначала — успокоить нервы, потом — все остальное. За сим, откинувшись на спинку компьютерного кресла, оперевшись о нее до упора, поставив локти на твердые и неудобные подлокотники, прагматично опрокидывая голову на левую руку, пальцы которой уже потирали уставшие глаза. По крайней мере, он свято верил что это обязательно должно ему помочь справиться с головной болью и переутомлением. — Блять. — выдавливает он из себя, жмурясь и завывая от безысходности секундой позже, как волчонок который выбился от общей группы, и теперь абсолютно не знает что делать дальше. Собственно, как сам Мидория сейчас. Для него это все слишком запутано: чувства которые проявлялись еще в старшей школе, жуткие воспоминания о последнем задании, практически три года самоизоляции от социума и от самого себя, начальство в лице старого одноклассника который все же продолжал глазеть на него по возможности, и конечная — переутомление от непривычки работать пять дней в неделю по десять часов в сутки, а то и двенадцать, если квартальную норму он не успевал выполнять. Быстро одевая куртку, не выключая технику и оставляя отчет недописанным, и то, это не отчет, а скорее какие-то скомканные предложения которые пишут в младших классах, он быстро взял из сумки пачку сигарет и зажигалку — привычка, понимаете ли. Отчет был, на манер великой фразы Цезаря — «Пришел. Увидел. Победил.» А в данном случае Изуку осознал, что такая форма отчета никуда не годится, и сдавать ее в таком виде будет крайне не идеально. Выйдя из пресловутого офиса, Мидория быстро завернул в маленький переулочек: шириной приблизительно в полтора метра, состоящей из стены их офиса, в которой не наблюдалось ни одного окна и ограждением, которое стояло здесь только для красоты, по сути. Только разве что облокотиться об эту стену, и стоять себе, курить. Так Изуку и поступил, педантично выуживая из пачки сигарету и закуривая ее. Моментами, когда он начинал курить, он задумывался о правильности своих действий в данных ситуациях, чувствуя себя совсем из рук вон плохо. Хотелось, порою, начать волком выть, чтобы хоть как-то мочь описать свои чувства и все мысли, которые заполняют его голову. Изуку частенько идеализировали, и он это замечал и чувствовал так четко, что у него появился на это нюх. Его считали альтруистом, прагматиком и педантом, и если с первыми двумя понятиями он был вполне согласен, то с последним он был готов спорить до хрипоты. Он не был аккуратным и точно не был приверженцем заведенных порядков в различных сферах бытия, у него на этот счет были свои мысли. По собственному мнению он был по-бараньи упертым, пугливым, неразговорчивым, незаметным и со своими тараканами в голове, которые шептали такие же слова и заставляли умирать где-то внутри с каждым разом, позже устраивая попойку в честь этого. Скрывать свои вредные привычки казалось очень трудным занятием; нигде не пройдешь незаметно — везде взгляд начальства в лице Шото Тодороки, под которым он краснел как школьница, и скрепя сердце продолжал свою работу. И то ли Шото было интересно, то ли Изуку просто не внушал ему доверия, но этот взгляд становился таким вездесущим, что практически всегда заставляло Мидорию ежиться, а по спине проходили стаи мурашек. Доходило даже до абсурда, когда начальство приглашало его в кабинет, дескать помочь с чем-то, а само сидело тихо-мирно, к бумагам не прикасалось даже и созерцало, наблюдало за тем, как подчиненный хорошо выполняет свою работу, точнее, ту самую скучную ее часть. Сейчас же Мидория позволил себе расслабиться на пару минут, вбивая свой взгляд куда-то в бетонную стену перед ним, считая скатавшиеся частички темно-серой краски и неровности, выступающие по стене. Не то чтобы стена была настолько интересной, просто мысли навязчиво преподносили пресловутые тараканы, а ему ничего больше делать не оставалось, как обрабатывать их прямо сейчас, чем лучше опустошить голову, отложить все в дальний ящик, и начать свои долгие рассуждения уже дома, в холодной и неуютной атмосфере одинокой жизни. Он жил практически пять лет один, а последние три года — так и вовсе в мрачном одиночестве, и единственными людьми которые время от времени к нему наведывались, это риелтор (прекрасная женщина, по мнению Мидории), почтальон, который помнил только его лицо и номер квартиры, да доставщик пиццы, когда ему на новый год хотелось поесть чего-то по вкуснее — впервые появилось настроение. Он делает еще пару затяжек, и наблюдает за переменой освещения, какой-то незначительной, но тем не менее пугающей его и так. Делая очередную тягу, он поворачивает голову к проходу и от неожиданности начинает кашлять; в полуметре от него стоял Шото. — Изуку? — вопрошает Шото и, о боже, Мидории кажется что он видит в его глазах разочарование в дуэте с чем-то более не читаемым и закрытым от его осознания и понятия, — Ты куришь? — этот вопрос Тодороки все же решил задать, хотя можно было обойтись и без него, все равно что рисовалась картина маслом. А Изуку смотрит на него загнанным зверем, цепенеет то ли от холода, то ли от детского страха перед родительским выговором и нервно теребит фильтр сигареты, судорожно вдыхая холодный воздух. Скорее, рано или поздно это бы случилось, Тодороки все равно узнал бы об этом, и Мидория часто размышлял — в какой же способ? Но такого удара в спину от не внушающей особого доверия матушки судьбы он не ожидал. А Шото оглядывает Изуку едва удивленным взглядом: с ног до головы, и так несколько раз, размышляет о камне преткновения дилеммы, и рассуждает, какой путь выбрать в данной ситуации и что будет для обоих являться меньшим из двух зол, которые уже два месяца колотят душу, разум и сердце. Или они поговорят, поставив все знаки препинания и исправив все ошибки, либо и дальше молчат, забывая о том что они люди которые имеют право на то чтобы что-то да знать о человеке, к которому волей-неволей да что-то чувствуешь. Оба ощущали ироничную влюбленность друг к другу: Изуку влюблялся от частых взглядов в его сторону и заинтересованных глаз (Тодороки единственный, кто смотрел на него именно так), Шото влюблялся из-за наблюдения, что со временем, как указывалось ранее, стало неотъемлемой привычкой в расписании его дня (потому что Мидория единственный, кто заставил его чувствовать). — Может поговорим? — спросил Тодороки, нервно заводя руку за затылок и думая чего бы добавить для пущей убедительности необходимости этого разговора. — Давно уже стоит поговорить, ты так не считаешь? — Согласен. — говорит Мидория, — Но, я не знаю с чего начать. Поэтому, пожалуйста… — и он ставит внутренний пунктик отвечать на все вопросы честно, пока Шото облокачивается о стену рядом с ним. Все таки на улице холодно. — Как давно ты куришь? — Не то чтобы слишком давно, но и не два месяца назад это началось. — он делает тягу, стряхивает пепел и задумывается на пару секунд, — Скорее, в период когда было особенно плохо, и это единственное, что помогало и помогает расслабиться. — Понятно. — сухо отвечает Шото, заводя руки в карманы и прикрывая глаза, и Изуку почти уверен, что тот более чем разочарован и больше никогда на него не посмотрит так, как не делают это другие, — Что ты чувствуешь, когда куришь? — Так сразу и не скажешь, — и искренне позволяет себе задуматься над вопросом, что даже тараканье в голове поутихло, и давало самому все сделать, — Всегда чувствуешь что-то разное, что-то, что связано с твоим внутренним состоянием. Для меня это, возможно: усталость, воспоминания, собственные тараканы в голове, которые нередко становятся причиной тех же воспоминаний. И Изуку уже клял этот пунктик о своей честности. Тем не менее, Мидория доверял Шото гораздо больше, чем кто-то может себе представить. Создавалось ощущение некой константы, постоянности, что несмотря на все что он делает — Тодороки будет с неподдельным интересом наблюдать, частенько идти с ним рука об руку и становится его собственным миром, которым хочется жить. А еще, говорят же что доверие — это даже больше чем любовь, так почему бы это не сделать сейчас? Довериться Тодороки и как-никак дать понять ему свои чувства. — Что из перечисленного заставляет тебя делать это сейчас? — Воспоминания. — ежится Изуку и сползает по стенке чуть ниже, делая еще одну тягу, заставляя сигарету потухнуть и закуривая новую, мысленно подмечая что чуть позже нужно будет пойти закупить еще пачки две, — Вспоминания и усталость. Шото задумался о случае трехлетней давности с ребенком, колеблясь спросить Мидорию и об этом, ведь это может привести к чему угодно, но все же задает его: — Почему ты исчез три года назад? — Мне было противно. — шипит Изуку, запоздало опомнившись что нужно рассказать все, а не выдать односложное предложение, — Мне было противно от своего отражения в зеркале, не то что показываться на людях. Тот случай на последнем задании, помнишь ведь? — поворачивает голову в сторону Шото, тот кивает, и он продолжает, — Родители той девочки. Они все тогда умоляли нас с Ураракой умоляли спасти их детей, когда Расс захватил здание школы. Я спасал ребенка за ребенком, пока она уводила его дальше по коридорам и отвлекала. Еще бы пять секунд до взрыва — и я бы спас ее, но мне и этих секунд не дали. это был самый последний ребенок, она пропускала всех вперед, боялась за них, так как была старше чем они все и волновалась в первую очередь не за себя — а за своих друзей. Еще бы чуть чуть, и она бы стояла там внизу, со своими родителями. Но я не успел, тянул к ней руки, но со всей своей силой и причудой ничего не смог сделать, когда на нее обваливался потолок. Я так виноват перед ее друзьями и родителями… — он не успел договорить, так как рука Тодороки оказалась на его румяной от холода щеке, вытирая слезы, выступающие от вины перед всеми теми, кто просил его тогда о помощи. Он смотрел на него таким печальным, влюбленным взглядом, что нельзя было разобрать больше ничего, потому что всхлипы были громче, чем голос его разумного начальства. — Пожалуйста, Изуку, тише. — просит Шото и притягивает себе так, чтобы Изуку зарылся носом в его наспех надетое пальто и шарф. — Я не думаю, что они тебя винят, тем более через столько то лет. Они прекрасно понимали какая их дочь, они прекрасно понимали что ты не сможешь успеть если потолок начнет обваливаться так быстро. Ты не виноват. Сложно делать все идеально, да, я понимаю, но ты сделал тогда все возможно и должен понять, что люди тебе благодарны и за это. Изуку впервые позволил себе поплакать в чье-то пальто, комкая в руках шарф. Он впервые ощущал себя защищенным в объятиях, которые ему всем сердцем дарили именно сейчас — то что так не хватало Мидории уже добрых лет пять. Тодороки гладил его по голове, немного то ли распутывая, то ли запутывая пряди волос, шептал куда-то в висок слова о том что он не виновен и что всегда будут такие моменты, что боль будет до того сильна, что невозможно дышать — а Мидория задыхался от рыданий. Когда уже Изуку поутих, он поднял глаза на Шото, немного отстраняясь и спрашивает наконец-то то, что так долго хотел узнать: — Почему ты за мной всегда наблюдаешь? — это не было претензией с его стороны, не было упреком, в его голосе Шото не нашел ничего из этого. Изуку делает последнюю тлеющую у фильтра тягу, выкидывает окурок куда то в сторону несчастного ограждения и возвращает взгляд к Шото. — После ты можешь хорошенько ударить меня. — только и успевает услышать Изуку, пока Тодороки касается его губ своими. Шото целует неторопливо, невесомо и нежно, будто готов взять то, что Мидория захочет ему отдать. И Изуку отвечает, краснея уже не от холода, а от Тодороки который в данный момент вытеснил всех тараканов из его маленького мира и встал на их место, вальяжно ставя возле себя табличку «нет тараканам». На улице очень холодно, и одеваться нужно теплее. Но сложно сделать все правильно, так?
