holy suffering

      Либо клеймо предателя в Мондштадте — либо уничижительная казнь у всего немногочисленного населения на виду на его родине, Хаен’рии, также под клеймом предателя. Выбор не велик, да и не слишком уж отличен.       Спина брата, что казалась каменной стеной в детстве стала же покрылась иголками — в чем, конечно же, виноват сам Кэйя.       Кэйа не нуждался в искуплении. Он не видел смысла в пересказах своих многочисленных грехов, лишь для того, чтобы на следующий день совершить их снова. Он не вкушал плоть и кровь, не взывал к Архонтам простить его прегрешения и не отмаливал его на коленях, стирая в кровь. У него были свои обряды чтобы облегчить душевные терзания.       Дилюк был его святым мучением.       Освещенный огнем, он найдет силы снова поступить во зло. Благославленный жесткими губами, он продолжить идти путем крови. Заземленный хваткой на запястьях, он не забудет совершенного и не позабудет сколько нужно ещё совершить ради своей земли.       Дилюк прекрасен — в тусклых свечах и потухающем камине поместья винодельни, пушистые от влаги алые волосы подсвечиваются, создавая божественное свечение; если бы Кэйа не был знаком с Венти, он подумал бы, что так и должны выглядеть Боги: с пылающими глазами, белоснежной кожей и совершенно безразличным выражением лица. Обуревавший его гнев выдавался лишь в жесткой хватке, что будто бы не касалась человека, а рукояти его двуручника — неотвратимая, до синяков и без какой-либо жалости.       И Дилюк раскален, в его душе постоянно пылает бессмертный огонь; несмотря на то, что он приручил себя к хладнокровному виду из-за важного положения в обществе, Кэйа замечает как часто сжимают ладони в черных перчатках и как часто его взгляды, не сдерживаясь, прожигают плоть неугодных. (Чаще всего его)       Потому что в Кэйе не осталось чувств, они — далеко, под многовековым льдом на дне замерзшего океана; ведь никакого прока бы они не дали капитану кавалерии, не помогли бы вновь соткать идеальную ложь. Для правдоподобной лжи нужен белоснежное полотно.       Так совпало, что Дилюку в свою очередь доставляет особое удовольствие выбивать их из него, распаляя насильно потушенный огонь первородного гнева.       Когда ладони Дилюка — сухие, шершавые — надежно смыкаются у него на бедрах, практически в успокаивающем жесте — «я здесь» — и прижигают, удерживают дернувшееся от неожиданности тело, не позволяют сползти по покрывалам; Кэйа думает, что всегда был только Дилюк. Что только он понимал его, пускай и сам не понимал этого. Что даже несмотря на отдаление друг от друга, тот не потерял чувство единения с ним. И его доверия.       Не доверяющий самому себе, своему пути и действиям, Кэйа доверяет лишь обжигающий рукам, что каждый вечер выворачивают его из изнанки наружу, припоминая все грехи и проступки, указывая на его беспомощность и никчемность — и наяву и во сне. На его второсортность.       В отличии от его немалых любовников и любовниц Дилюк никогда не нежничал с ним. Иные, принимая приглашение провести ночь от капитана кавалерии, считали это за великую честь, довольно хихикали по дороге к кровати, а потом смотрели, не отрываясь, словно на его лицо, разглядывали тело с затаённым восхищением; аккуратно укутывали ласками тело будто бы боясь, что Кэйа разочаруется в них и сбежит, если они не покажут насколько они его боготворят. Не нашепчут, насколько он прекрасен, соблазнителем и идеален. И не сожмут в объятиях слабых, будто бы он сделан из стекла.       С Дилюком было не так - часто несколько раз за ночь у Кэйи темнело в глазах и он с надеждой рассматривал пугающего любого смертного темноту. Может быть, вот и все? Но момент обычно был нарушен встряской за плечи - и жестокостью, с которой Дилюк вытаскивал его из надежды на покой, вышвыривая в саморучный ад, словно ребенка, не умеющего плавать со скал в море.       Когда все заканчивается и на его теле практически не остается места без следов ладоней, лицо Дилюка расслабляется и многовековая усталость пропадает с его лица - и юношеская свежесть приходит к нему с зарумянившимися щеками. Он приоткрывает глаза и смотрит на Кэйю слишком. Слишком. Сожаление. Укор. Жалость. Обида. Злоба. Нежность. Из Дилюка просачиваются эмоции, сокрытие которых всегда не так легко для него было как для Кэйи.       Капитан старается не идентифицировать этот взгляд, он отворачивается поскорее к стенке, зажмуривает глаза, думает о предстоящих миссиях и повседневных хлопотах, вслушивается в дыхание Дилюка.       Потому что алые глаза смотрели вовсе не с ненавистью, отчего было больнее всего — больнее ожогов, больнее гноившихся ран и больнее следов на шее. Кэйа задыхается. И упивается болью, возникшей не физически; он чувствует как его засасывает в воронку ненависти к самому себе. Пускай при свете дня Дилюк его не переносит, но он все же никогда не осмелиться его убить, отвратить неминуемую беду от Мондштадта — потому что глубоко в душе наследник всё ещё невероятно и непрощаемо добр к нему. Косвенно Дилюк выбрал своего брата-предателя, а не Мондштадт. Кэйа не может сдержать кривую, нездоровую усмешку, слишком похожую на ту, что была у него на лице во время последних секунд Крепуса.       И когда наступит финальный акт, последней ложью его будет воткнуть клинок в спину хранителю его тайн, мучителю и покровителю. И рука Кэйи не дрогнет. Финальная ложь и предательство. Занавес.       Он чувствует смазанный, неуклюжий, словно на половину передуманный поцелуй в лопатку.       Аплодисменты.       И он дрожит - Дилюк думает от холода (иронично); бессознательно от усталости и недавней разрядки придвигается к холодной спине, обдавая уютным теплом.       Кажется, просят исполнить на бис.