Марево

      Алкоголь помогает забыться. В такие моменты Сичень как никогда понимает, почему  брат после гибели Усяня так страшно напивался. Зачем ему это было настолько необходимо. Заглушить эту боль, разочарование, вину. Всю эту смесь эмоций, разъедающих изнутри, будто кошмарный, невыносимый яд. Лань Сичень всегда славился своей непоколебимостью, силой и холодной, доброжелательной стойкостью, безгрешный Нефрит, равного которому не было никогда. Будущий Верховный заклинатель, чьи силу и авторитет никто не мог оспорить. Пример для подражания. И пьян вдрызг. Настолько, что не может даже стоять. Не может хоть немного приоткрыть глаза и посмотреть, кто же такой пришел в его комнату и теперь нерешительно мнется у порога. Перед глазами все еще мелькает момент — растерянное,  полное боли и неверия лицо Яо, искаженное предсмертной мукой. И накладывается на стоящего перед ним юношу. Темные одежды, в беспорядке укутывающие ладную фигуру. Распущенные темные волосы, чуть зачесанные назад. И знакомое до боли лицо, такое родное и любимое. Сичень не может  не податься навстречу, особенно когда видит в руках своего гостя ушамао, окровавленное, с золотой вышивкой на нем, донельзя знакомой, ведь когда-то он сам выбирал подарок дорогому брату, а потому мог перечислить с закрытыми глазами даже потертости плетения в изящном пионовом узоре.  Он не может в деталях рассмотреть лицо своего гостя, но теперь уверен: перед ним стоит Гуанъяо. Его Яо. Юноша силится что-то сказать, шевеля бескровными губами, но Сичень за шумом в ушах не слышит ни слова.  Отталкивает в сторону ушамао, выбивая из рук,  целует холодные губы, срывая с них давно желанный поцелуй. Чтобы решиться на это, ему понадобилась смерть Яо. Какая ирония.       Гуанъяо еще пробует сказать что-то, пока губы Ланя целуют его собственные, не давая вымолвить ни словечка, но внезапно обмякает, словно кукла, поддается рукам, тянется навстречу с бессильным, едва слышным вздохом, и Сичень не может сдержать короткий победный возглас, пусть и слышный лишь им двоим. Тонкие изящные руки — неужели у Яо всегда были такие красивые тонкие руки? — обвивают шею, зарываясь в распущенные волосы, спутанные и неухоженные за несколько дней непрерывного потребления алкоголя.  Яо смотрит с жалостью и болью. И почему-то с виной. А Сичень не может оторвать взгляд от его губ, зацелованно-красных от прилившей к ним крови, наконец-то горячих и нежных, точно таких, как он себе представлял. Юноша податливо-гибкий,  совсем теплый и живой, и сползшее с кипенно-белых  нижних одежд черное одеяние лишь добавляет ему сходства с призраком. Черные пряди на белом выглядят змеями, опутавшими тело Яо. Лань не может не откинуть их назад, за спину, несильно и неловко дергая, заставляя заклинателя в своих объятиях слабо поморщиться, но не издать ни звука. Призраки ведь обязаны сохранять молчание? И все же в его руках будто бы совершенно живой человек, и тонкие белые ткани не могут скрыть жара его тела, когда искусанные, колючие от сухости губы Сиченя касаются рваными поцелуями шеи его неожиданного гостя из загробного мира.       Энергия в груди колышется, рвется, словно натянутые струны гуциня, разрывает изнутри, и Сиченю кажется, что сейчас он и сам взорвется от нестабильности Ци в своем организме. Яо смотрит тепло, тревожно и невыносимо нежно, совсем не так, как он смотрел, когда был жив. Пусть взгляд его был неизменно мягок, но никогда еще тот не смотрел так… словно Первый Нефрит был для него самым драгоценным и любимым, будто бы у них все же могло быть их собственное «мы», и они, подобно младшему брату и Вэй Усяню, могли уйти за пределы мира, чтобы совершенствоваться вместе. Даже энергия, которую тот дарил, чтобы успокоить разбушевавшиеся потоки в теле мужчины, была немного иной, полынно-горькой, отдавала на губах вересковым медом и аконитом.  Спокойствие и горечь наполняли Сиченя вместе с чужой энергией, и отчего-то по позвоночнику пробежало тепло, толкая навстречу теплому, мягкому и такому непривычно податливому младшему заклинателю.       Пальцы сами нашли края светлых нижних одежд, которые, по цвету словно сливались с бледной нежной кожей, и дрожь нетерпения порой сковывала руки, едва ли не разрывая дорогие тонкие ткани. Яо ещё несколько раз пытался возразить, перехватывая его запястья, и каждый раз, когда Сичень с мольбой звал его по имени, прося не мешать ему, смиловаться над его чувствами, снова обмякал, а в красивых, ласковых глазах появлялись едва заметные хрустальные слезинки. Той ночью Нефрит держал в объятиях своего возлюбленного, обладал им и слышал рваные, едва слышные стоны, наслаждался теплом, без остатка даримым ему, и казалось, в тот момент под небом не было счастливее человека.        Лишь единожды воспротивился Яо, да так, что едва не вырвался с гневом и страхом, — когда Сичень хотел оставить на видном месте след принадлежности, пометить нежную кожу. Пусть следов его рук уже было достаточно на округлых, мягких бедрах и боках, где багровели отпечатки пальцев, на груди цвели алой россыпью случайные касания губ, любая попытка оставить такие же цветы на шее или плечах безжалостно отвергалась. Сиченю было все равно на такое сопротивление, пока его плоть в этот момент находилась в распаленном ласками теле, жарко отзывавшемся ему, как никогда не снилось даже в весенних снах, полных несбыточных грез. И все происходящее казалось сплошной сбывшейся мечтой, нереальной в своей чувственности.       Нефрит очнулся уже когда солнце высоко поднялось над горизонтом. Голова болела настолько, что солнечный свет казался изощрённой пыткой, однако кто-то позаботился о том, чтобы лёгкие занавеси скрыли Сиченя от небесного светила, и в комнате царил едва заметный полумрак.  Практически ни один слуга не заходил в покои мужчины, когда тот приезжал в Цинхе на совет глав орденов, однако в этот раз традиция была нарушена. И мог бы разгневаться Первый Нефрит, однако взгляд его упал на ушамао, лежавшее у столика, где ранее беспорядочно были разбросаны сосуды из-под рисового вина. Тот, кто прибирал в комнате, явно обронил его в спешке или не придал значение, однако сердце Лань Хуаня забилось заполошной птицей: в его сне именно Гуанъяо принес головной убор, а беспорядок в одеждах и черный пояс, отброшенный в пылу страсти в сторону так, что висел черной тряпицей на резной детали кровати, подтверждали, что эту ночь он провел не в одиночестве.        Мужчина почти поспешно проверил состояние своего золотого ядра и не мог не вздрогнуть в изумлении: уже многие недели со дня смерти возлюбленного брата он находился на грани искажения, однако сейчас энергия в его теле текла даже ровнее, чем в лучшие годы его жизни. Это наполняло его мысли стыдом, а тело — жаром. Совершенствование с пришедшим в его покои призраком оказало далеко не тот результат, который он мог ожидать, даже если учесть, что он был пьян, а случившееся иначе, чем случайностью, назвать было нельзя.       — Брат, — голос Ванцзи за дверью заставил его вздрогнуть, и Сичень поспешно запахнул ханьфу, придавая своему облику хоть видимость благочестия.       — Скоро собрание, верно? Я приведу себя в порядок и приду, нет нужды беспокоиться, — откликнулся Нефрит своему брату, и тот едва слышно удалился, прошелестев подолом по циновкам. А Сичень поторопился воплотить в жизнь данное брату обещание, пока к его порогу не пришел новый Верховный, от одного вида которого мужчине хотелось выть.       Пост Яо занял, как ни странно, тот, на кого нельзя было бы возложить эту обязанность при всем желании. Не Хуайсан, великий Незнайка. За золотом глаз, похожих на кукольные своей пустой невинностью, острый ум и хитрость, которой бывший глава ордена Цзинь вполне мог бы позавидовать.  Мальчишка, от которого никто не ждал ничего больше, чем пара расписанных вееров и щебет, достойный разве что юной девы-простушки. А сидит во главе, выслушивает с неизменной улыбкой, покачивая головой, будто ничего не знает, собирает информацию и высказывает решения. И сам Цзэу-цзюнь не уверен, что смог бы вынести более верное и точное в некоторых ситуациях. А в тех, что все же вызывали сомнения… Что ж, как показало время, а сам глава Лань не был бы собой, если бы между своими запоями не занимался делами ордена и не собирал вести, решения, принятые главой Не при всей своей необычности или нелогичности давали крайне неожиданный результат, неизменно оставляя в выигрыше правую сторону.        — Вы сегодня выглядите лучше, глава Лань, — один из глав заклинателей не преминул отметить самочувствие Нефрита, и тот ответил практически величественным кивком и теплой улыбкой, вызывая шепотки по залу. Золотистые глаза Хуайсана скользнули по лицу Сиченя, блеснув, как тому показалось, облегчением и интересом, и нижняя половина лица скрылась за раскрытым веером. Однако сейчас мужчина куда больше был сосредоточен на поиске Вэй Ина: он хотел узнать у того, мог ли Яо выбраться из темницы, где он был замкнут с Минцзюэ, и стать кем-то вроде Призрачного Генерала.       — Цзинь Гуанъяо? Стать подобием Вэнь Нина? Это вряд ли, — старейшина Илин вольготно раскинулся под деревом, где его и нашел после собрания Лань Хуань, в компании Ванцзи, перебиравшего струны. — Мы не так давно были на месте… заточения. Там все настолько пропитано злобой, что им впору в демонов превратиться, если таковые и правда есть. Так что вернуть себе сознание и рассудок…  Нет. Они не могли. Ни один из них.       — И все же мог ли дух брата воплотиться каким-либо образом? — не терял надежды Сичень, и Усянь внезапно серьёзно осмотрел его с ног до головы.       — Глава Лань, вы ведь были на грани искажения Ци, да ещё и последние несколько недель гасли на глазах. Ещё вчера вы были безучастны ко всему, что А-Сану приходилось звать вас по несколько раз, благо, Лань-гэгэ вас спасал от неловких ситуаций. А сейчас вы практически сияете, — произнес слегка нараспев Вэй Ин, и на мгновение Сичень даже увидел сквозь облик Мо Сюанъюя того самого грозного магистра Темного Пути, именем которого до сих пор пугали молодых заклинателей.       — Мне приснился сон, довольно реалистичный, что  названный брат приходил ко мне с разговором. Наутро я не мог ничего вспомнить, о чем мы говорили, потому и хотел выяснить… — конечно, Сичень не сказал всю правду, и брат вместе с Усянем наверняка это поняли, однако старейшина Илин лишь пожал плечами, принимая ответ и не настаивая.       — Возможно, дух Ляньфан-цзюня и правда мог вас посетить, кто знает.       Лань Хуань поклонился и ушёл, поблагодарив за ответ, и не слышал, как Вэй Ин на немой вопрос брата ответил совсем иное:       — Конечно, это не мог быть Гуанъяо, но он точно не хотел причинить вред Цзэу-цзюню. И помог восстановить Ци. Духи такого не могут. Потому не стоит мешать этому помощнику, пока твой брат в безопасности.       В тот вечер Сичень не выпил ни капли вина в надежде на визит, однако Яо так и не показался. И отчаяние начало нарастать в душе. Настолько, что через несколько дней стол был вновь уставлен разномастным вином, а сам Нефрит был пьянее, чем в первый раз, пытаясь заглушить ноющую боль в груди. Ядро снова выходило из-под контроля, будто стоило призраку пропасть — и его энергия, аконитово-полынная, не поддерживала мужчину, помогая настроиться. Гнев вспыхивал искрами и гас, толкая вымещать искалеченную эмоциями Ци на пустых кувшинах, разбивая в осколки хрупкий фарфор, ещё недавно скрывавший ароматную жидкость.        В тот вечер он вновь услышал стук  в деревянную раму своей двери, и в комнату скользнула скорбно-белая тень с черным ханьфу на плечах, не подвязанным поясом. Как если бы Яо ложился спать, когда его сорвали с кровати. Встрепавшиеся черные волосы, рассыпанные по плечам неловким беспорядком, частично закрывали лицо, слабо различимое в темноте, только энергия — такая же, как и в ту первую ночь. И запах. Яо порывался вновь что-то сказать, но Сичень оказался быстрее, практически хватая за грудки бывшего Верховного, и рывком притянул к себе более хрупкое тело.       — Я так скучал, А-Яо, почему же ты не пришёл, я ждал тебя, милый брат, — шептал он между поцелуями, которыми покрывал бледное, прохладное лицо. Конечно, прохладное, какое должно быть лицо у того, кто пришел с того света. Гуанъяо вздрагивал каждый раз, как Нефрит вспоминал его имя, будто просыпаясь от дрёмы, и Сичень повторял его раз за разом, вырывая возлюбленного из лап смерти, тянувшей когтистые руки к душе. Сейчас Яо был с ним, только его, мягкий, податливый, гибкий, как змея, и его спина выгнута по-кошачьи, а руки мнут простынь, почти разрывая белоснежную, дорогую ткань. Пот заливает глаза от резких, быстрых движений, Сичень держит любовника за запястье, словно тот может сделать, второй рукой удерживая на месте, чтобы тот не рухнул на кровать, почти распятый Нефритом.        — Родной, хороший, останься, — шепчет Сичень на грани слышимости, но ответом ему — только рваное, быстрое дыхание и скрытые ресницами глаза, похожие на тусклые драгоценные камни. И вновь, стоило ему хоть намеком коснуться шеи, как Яо принялся вырываться, будто мужчина хотел не поцеловать, а как минимум клеймить нежную кожу. Что ж, если таково желание…        Утро встретило прохладой на обнажённом теле и смятыми, рваными простынями. На губах ещё чувствовались привкус вина и солоноватой кожи, а перед глазами вспыхивали картины прошедшей ночи с разметавшимися по кровати черными волосами, не то его, не то своими. Сичень провел пальцами по собственным губам, слегка опухшим  от поцелуев. Яо вновь не позволил оставить метки на своей коже, лишь там, где никто не сможет увидеть их даже случайно. Это и раздражало, и умиляло. Вечно осторожный младший брат.        — Глава Не, вы повредили запястье? — на собрании многие перешептывались, глядя на несколько полос ткани, фиксировавших руку заклинателя, и тот улыбнулся мягко и невинно, склонив голову набок, совсем как во времена ученичества.       — Увы, мы с мечом все ещё не лучшие друзья, — рассмеялся в ответ Хуайсан. — Не стоит беспокоиться.        И лишь взгляд Вэй Усяня задержался дольше на Верховном, отмечая состояние А-Сана. И как взгляд того скользнул по Лань Сиченю, пусть бы тот интересовался заклинателем ничуть не больше, чем если бы на его месте сидела жареная индейка. И в золоте глаз на мгновение сверкнула тускло глухая ревность.        Сичень старался не превышать норму. Однако по вечерам он продолжал минимум раз в три дня приносить в цзинши столько алкоголя, чтобы затуманить разум до  появления Гуанъяо. Наверное, это была особая форма опьянения, когда он сам был едва ли не при смерти, раз призрак являлся отговорить его и оторвать от бутылки. И каждый раз все заканчивалось тем, что Лань Хуань притягивал к себе своего гостя, ожидая его визитов с нетерпением опьяненного опиумом, держа в своих руках и заставляя его гнуться навстречу.        Он любил чувствовать тяжесть тела на своих бедрах, если Яо оказывался сверху на нём, широко расставив колени, запрокинув голову и открывая беззащитное горло, в которое даже зубы чесались впиться. Он понимал сейчас, почему брат так любил метить бледную кожу Вэй Ина, и думал, насколько прекрасно смотрелись бы его следы, если бы только Гуанъяо позволил.       Он не мог не любить любой вариант близости со своим любовником. Удерживать его на боку и касаться поцелуями точеного колена под хриплые, почти мурлыкающие вздохи. Над кроватью, лицом или спиной, даже на столе, просто на ковре, устилавшем пол, не в силах дойти до кровати. Яо не возражал никогда против новых мест, но противился, если там был свет, который мог попасть на него, выхватывая тело или лицо. Сичень покорно соглашался, боясь, что свет может навредить любимому облику. Он был счастлив этими визитами и с нетерпением ждал новых собраний или любых других, где словно бы сила собирающихся вместе заклинателей призывала к жизни того, кто умер давно.       И разумеется, бумажные домики не могут жить долго, даже если эта бумага сделана из сусального золота. В ту ночь Яо был на  бедрах Сиченя, спиной к нему, и точёная спина двигалась в одном ритме, то напрягаясь, то расслабляясь. Волосы были перекинуты вперёд,  чтобы не мешать наслаждаться зрелищем, и взгляд мужчины упал на шею любовника. Тонкая, хрупкая, прекрасная в своей изящности, манившая изгибом. Нефрит не мог сдержаться, повалив на кровать заклинателя, лишь усиливая темп, вторгаясь в нежное тело сильнее и глубже, и в этот момент его зубы сомкнулись позади на шее, оставляя след, практически кровоточащий. Яо словно и не заметил, дезориентированный и уже вознесенный на вершину блаженства, и если бы и заметил хоть что-то, то не был в состоянии сказать. Сичень же ликовал: наконец он оставил на этой бледной, прекрасной коже достойный след. И даже привычное утреннее исчезновение на могло его расстроить, внутреннее удовлетворение окутывало теплом и расслабленным счастьем.       Собрание уже практически подошло к концу, когда нервничающий больше обычного Хуайсан обратился с каким-то маловажным вопросом к Цзэу-цзюню, взмахнув веером особо сильно. И взгляд Хуаня упал на ворот одежд Верховного, когда мужчина вновь задумался об оставленной метке. Искрящаяся радость мгновенно схлынула, оставив странную, замершую пустоту и странное, рассыпанное чувство, будто мир в мгновение раскололся на миллиарды частиц, но это почему-то никто не желает замечать. Потому что эта самая метка на белой коже смотрелась и правда восхитительно. Именно так, как он и представлял. Но картина мира отказывалась собираться заново, стоило только снова наткнуться на этот алый, припухший немного по краям след.        Сичень смотрел с неверием. Хуайсан продолжал обмахиваться веером, улыбаясь подошедшему заклинателю, а Нефрит не сводил глаз с укуса на шее, открывающегося его взору с каждым взмахом веера. Укус был едва заметен из-за высокого ворота церемониальной одежды. Если не знать, куда смотреть, то и вовсе — просто натертое жёстким воротом место. Но Сичень знал.       — Глава Не. Разрешите вас украсть на пару слов, — неизменно вежливые улыбки, словно ничего не происходит, и заснеженный, в кои-то веки, сад Нечистой юдоли, чем не так давно восторгался любящий все красивое хозяин. Хуайсан обмахивается привычно, расслабленный, тогда как Цзэу-цзюнь весь на иголках, не зная, как угомонить шалое от догадок сердце. Сколько паззлов разом стали на свои места! Яо никогда не появлялся не на собраниях глав орденов или во время визитов к другим главам. Только если он посещал Нечистую юдоль или место, где был Хуайсан. И только когда он едва мог соображать. Конечно. Когда он не мог отвечать за верность суждений.        Он остановился так резко, что глава Не врезался в него, из Верховного заклинателя, на мгновение снова став Незнайкой из Цинхе с растерянным взглядом, и сердце Хуаня даже едва ощутимо дрогнуло бы, если бы он не ощущал себя настолько разбитым. Он развернулся, хватая одной рукой за локоть младшего Не, и почувствовал ток аконитовой энергии внутри молодого мужчины, знакомой до последней искорки. Полынный горьковатый запах коснулся обоняния. А вторая рука легла на шею, поглаживая большим пальцем щеку, как порой он делал в моменты близости с Яо. И в то же мгновение остальные надавили на край укуса, несильно, но так, чтобы очертить безошибочно линию.        Впервые Сичень видел в этих золотых глазах обнаженную, ничем не скрытую панику. Этого простого жеста хватило, чтобы маска слетела, разорванная лоскутками дорогих тканей. И эта паника подтверждала лучше других слов каждую из догадок.       Это Хуайсан пришел первый раз в покои Сиченя, держа в руках ушамао. Наверняка он хотел просто поговорить, уже готовился к сну, тревожился, видя состояние дорогого ему человека. Но Нефрит не дал сказать и слова, опьяненный и растерзанный своим горем.        Это Хуайсан приходил, когда Сичень шумел в комнате и бил кувшины. Он явно в спешке встал с постели, разбуженный напуганными слугами. Он приходил только узнать, все ли в порядке. Однако не возразил, когда его назвали чужим именем и едва ли не силой опрокинули на кровать, удерживая до самого конца.       Это Хуайсан приходил в последующие дни, добровольно даря ласку и тепло, обволакивая своей энергией и помогая угомонить бушующую от эмоций Ци не хуже, чем песнь очищения и успокоения духа. Его хриплое дыхание ласкало слух, срываясь от движений внутри его тела. Его пальцы цеплялись то за плечи, то за простыни, оставляя отметины. Его тело отзывалось, податливо изгибаясь и дрожа от обоюдного наслаждения. Его губы, непристойно алые, были искусаны и зацелованы. Хуайсан смотрел с нежностью и любовью.        Не призрак Цзинь Гуанъяо.       И потому он дрожал каждый раз, слыша имя другого. Потому никогда ничего не говорил, прятал золотые глаза семьи Не, сбегал, стоило полумраку и алкогольному забытью отступить. Потому не давал оставлять на своей коже меток там, где посторонние могли увидеть.       Собственные ладони задрожали, ослабляя хватку, и глава Не мгновенно оказался в нескольких метрах от Сиченя, все еще ошарашенного раскрытым секретом. Только волосы мелькнули вороновым крылом да край болотно-зеленых одежд за поворотом, прежде чем Нефрит бросился с погоню. Зачем — он и сам не знал. В голове не осталось ни одной мысли, ни слова, которое он мог бы сказать Хуайсану. Однако младший Не умел путать следы, что та лисица, хули-цзин, рыжего хвоста не хватало. Даже среди запорошенных снегом дорожек не нашлось и следа Незнайки, будто тот испарился. И лишь спустя почти час бесплодных поисков Хуань вернулся в зал, чтобы узнать, что уже давно Верховный заклинатель под предлогом недомогания покинул собрание, неизменно вежливый и изящный, словно ничего не случилось. В тот момент Цзэу-цзюнь едва сдержал разочарованный вздох.       Сичень был готов к тому, что Хуайсан теперь начнет его избегать, ограничив их встречи лишь рамками собраний, а предложения посетить Гу Су отклоняя под любым мало-мальски уважительным предлогом. И к тому, что теперь ночные визиты прекратятся. Но с удивлением для себя обнаружил, что с наступлением вечера его охватывает смутная дрожь нетерпения. Он ждал, действительно ждал, когда раздастся осторожный стук в раму двери, и на пороге будет одетый в чёрное и белое молодой мужчина с золотом глаз и неловкой полуулыбкой. Пусть ему это казалось практически предательством, но теперь, когда все элементы мозаики стали на место, слишком легко Хуайсан заменил собой образ Яо, будто так и должно быть. Даже во снах, порой посещавших мужчину между собраниями глав, вместо ямочек на щеках и киноварной точки он видел золотистые глаза и золотую заколку, запутавшуюся в черноте волос.        Неправильно. Нельзя так. Немыслимо!       Но Сичень ловил себя на мысли, что ему не хватает этой густой, полынной и аконитовой энергии, даримой нежности и теплой любви, которой его окутывал Хуайсан в моменты близости. Ему хотелось наконец обнять не выдуманный им призрак, а спасшего его душу и сердце живого человека, пусть и невольным обманом выдернувшего его из лап смерти. Зарыться пальцами в черные волосы и поцеловать, шепча между касаниями не чуждое этому человеку имя, а настоящее, принадлежащее его любовнику, чтобы тот вздрагивал от ласк, а не от напоминания, чье место он добровольно и сознательно занял, отринув гордость ради такой призрачной близости.       Три удара в раму двери. Силуэт Хуайсана виден через дверь, и он подходит без страха, хозяин Нечистой юдоли. А у Сиченя, наверное, впервые в груди от нервного напряжения скручивается, будто ему пятнадцать. Верховный распахивает дверь и вскидывает на Цзэу-цзюня чуть мутный от сонливости взгляд, распахивает губы в немом возгласе — и через мгновение Нефрит уже целует заклинателя, практически втаскивая того в покои обратно, рывком закрывая хрупкую дверь. И почувствовал, как в собственные волосы вплетаются тонкие изящные пальцы, разрушая идеальную причёску, но притягивая ближе.       Это утро он хочет встретить, держа в объятиях Хуайсана, который в этот раз не убежит из постели, словно призрак.       Будь что будет.