vanilla in the soop

— Гук-а, — зовёт Тэхён своим низким хриплым голосом, который обычно бывает, когда он полностью расслаблен. Они приготовили барбекю и, сидя вокруг костра, много болтали и отпускали глупые шутки больше ради пошутить-посмеяться, чем ради чего-то стоящего (Юнги чуть их не убил, серьёзно). А сейчас Тэхён выглядит немного сонным и разнеженным горячим мясом и теплом пламени, потому просто протягивает Чонгуку шесть грязных тарелок, слегка сводя брови у переносицы. — Помой, пожалуйста, раз собирался в кухню. Я что-то совсем расплываюсь, — и прикладывает ладонь ко лбу, но тот не горячий, просто хёна всегда развозит от такой домашней обстановки и немного соджу с соком. — Без проблем, хён, — Чонгук улыбается, аккуратно перехватывая посуду в руки, и направляется в кухню, обернувшись только ещё раз с мягкой улыбкой на губах. Всё выглядит так по-домашнему с включёнными камерами, но когда операторы уходят в свои домики, становится ещё проще. Они матерятся и травят такие шутки, что никогда бы не сказали на камеру, а ещё совершенно не боятся сделать что-то лишнее. Кухня маленькая, и развернуться в ней особо негде: тут небольшой холодильник, плита, раковина и столик всего-то. Здесь двое человек потесниться могут, готовя, не больше, но едят они на улице или рядом в столовой, если холодно. Чонгук тарахтит тарелками, ставя их той же башенкой на стол возле раковины. Ещё и кастрюля, вся в жиру и с подгоревшими кусочками риса в ней. Чонгук скалит в неё зубы, уже с меньшей охотой закатывая рукава. Миски, тарелки, стаканы, ложки – без проблем, но не кастрюли и сковороды. Он глядит в широкое окно прямо на уровне глаз, оно начинается чуть ниже шеи и заканчивается над головой – удобно дотягиваться и смотреть, что происходит на их основном месте времяпровождения. Оно приоткрыто, и с улицы доносится громкий смех, который сменяется относительной тишиной, когда хёны снова начинают обсуждать что-то. Пока Чонгук натирает губкой тарелку, оставив совершенно непривлекательную кастрюлю на потом, мозг цепляется за собравшихся вокруг огня парней. Смотрит ещё раз в надежде понять, что именно не так, а затем понимает, что сидеть осталось пятеро. — Чонгук-и, тебе помочь? — Чимин-хён опирается плечом о косяк, скрещивая на груди руки. Младший оборачивается, не отвлекаясь от мытья, и думает несколько секунд, прежде чем ответить. — Нет, хён, я сам справлюсь, спасибо, — он отворачивается, слыша шаркающие шаги. Чимин останавливается сбоку, поясницей опираясь о стойку, и смотрит пристально, наблюдая, как потихоньку счищаются остатки еды и жира с тарелки. Он выглядит так по-домашнему в чёрных спортивных штанах и белой свободной кофте, отросшие волосы растрёпаны и чёлка спадает на две стороны, без макияжа совсем. У Чимина лицо чистое, нежное такое – хочется тронуть, и доброе очень. — Вот и здорово. Потому что я пришёл за десертом, — он закусывает губу, а Чонгук поворачивается на секунду и хмурит в замешательстве брови. — Но хён... в холодильнике ничего сладкого нет. Джин с Хоби только вечером поедут в магазин. Чимин хихикает, отстраняясь от стойки, и моментально скользит ладонью под тёмную толстовку вдоль позвоночника. — Мне больше по душе горячее. — Э-эй, хён, ты что... — Чонгук вздрагивает, начиная брыкаться от прикосновений холодных рук. — Хён, не время ещё, давай вечером. Чимин пробирается второй ладонью к горячему телу, обвивая стройную талию, и у младшего от простого касания мурашки по телу идут. — Вечером успеется, давай сейчас, — он издаёт смешок, одной рукой водя круги по пупку, а вторую переместив к поясу спортивных штанов. Чонгук выдыхает, звеня тарелкой, чувствует, как пальцы ловко оттягивают две резинки сразу, сжимая упругую задницу. Он переминается с ноги на ногу, потому что возбуждение понемногу начинает отдавать в пах. — Хён, — сглатывает, — остальные на улице. Они же увидят, — пальцы скользят вдоль складки под ягодицей. — Они сидят прямо напротив, и меня отсюда видно. Что будет, если заметят? Чимин пускает смешок в смуглую шею, легко прикусывая кожу у ключицы. Его шёпот, горячий и сводящий с ума, доносится до ушей кристально ясно: — Тогда сделай так, чтобы не заметили, — и кусает мочку. У Чонгука дрожат руки, а кастрюля, которую он принимается мыть, выпадает в раковину, гремя. Хёны на улице поворачиваются на звук, и Намджун окликает: — Малой, всё ок? — вставая с деревянного складного стула и разминая затёкшие мышцы. Чонгук округляет глаза и напоминает сейчас скорее напуганного зверька, заставляя Джуна вскинуть брови. — Всё хорошо, хён, — он тараторит криком, и от того половина слов сжёвывается, — я просто уронил случайно. Сиди. Юнги отпускает какую-то шутку о заячьих лапках, а все остальные подхватывают её, после возвращаясь к прошлым обсуждениям. — Чимин-хён, — шепчет младший, — я не смогу... — Будь умницей и слушайся хёна, маленький, — немедленно отвечает Чимин, кусая за загривок. Он отстраняется слегка, шаря по карманам штанов. Чонгук топчется в попытке унять щекочущее ощущение внизу живота. Хён сзади щёлкает крышкой, и Чонгука прошивает дрожью – он прекрасно знает этот звук. В маленькой упаковке из-под крема для рук находится смазка, Чимин её везде с собой носит и постоянно обновляет запас. — Продолжай мыть свою кастрюлю и не реагируй на меня. Чонгук жалобно мычит. — Как я могу не реагировать? — он инстинктивно подаётся вперёд, потираясь возбуждением о тумбу. Хочется сильнее, чтобы Чимин помог, чтобы побыстрее сделал что-то, раз распалил и пробудил голод. — Меня за тобой не будет видно издалека, так что просто сохраняй спокойствие на лице. Ты столько лет обучаешься актёрскому, неужели это для тебя сложно? — он подковыривает тот слой соперничества, реагирующий на такие вызовы, но Чонгук с минут пять (как Чимин прижался вот так) совсем далёк от того состояния, когда ему не всё равно на победу. Он готов поддаться, а потому Чимин приказывает: — Не издай ни звука, зайка. Младший меняет напор воды на более слабый, стирая грязь со стенок точными движениями ровно до того момента, как Чимин размазывает гель между пальцами, разнося по комнате хлюпающие звуки, а затем чистой рукой медленно стягивает штаны с боксёрами вниз до середины бедра. Чонгук чист, а ещё он хорошо растянут с прошлой ночи, так, что без проблем принимает два обильно смазанных пальца. Чимин мурлычет удовлетворённо, через секунду уже увеличивая темп, и лубрикант влажно чваканьем разносится по маленькой кухне. Лицо младшего искажается: брови заламываются, а аккуратные губы приоткрываются, выдыхая шипяще. — Ну же, — говорит Чимин, прикусывая плечо через толстовку, — соберись, Гук-и, или хочешь, чтобы хёны заметили, как их невинный макнэ подставляет под толчки задницу? — он толкается, кажется, ещё глубже, тремя без заминки. Внутри туго, и двигаться получается с трудом, несмотря на количество смазки; движения выходят короткими и более плавными, пальцы оглаживают стенки скользко, проходясь по каждой неровности. Чонгук едва не закашливается, давясь воздухом, когда три внутрь скользят, мягко обхватываемые стенками, но уже не вызывая никакого сопротивления. Внутренность податливо растягивается под инородными объектами, и теперь он начинает получать ни с чем не мешающееся больше удовольствие. Дискомфорт – это давно пройденный этап между ними, во всех смыслах, и теперь Гук подаётся назад бёдрами, так, чтобы пухлые пальцы снова задели чувствительную железу в нём, чтобы он снова на грани стона, но скулит только, кусая щёку изнутри. В нём нет стыда, в нём нет волнения, что хён сделает больно, что не поймёт, нет страха – он отдаётся полностью, почти полностью. Потому что его милое личико всё ещё напротив окна, откуда доносятся ветром разговоры, и позволить ему исказиться в экстазе непозволительно. Чонгук бы с удовольствием вышел за эти собой же установленные рамки морали и сделал это – застонал, беззвучно, но передавая весь спектр эмоций на лице. Дело лишь в том, что Чимин сказал сдерживаться, а слушаться его, получая взамен похвалу этим охуенным голосом, который на тональности ниже, возбуждающий, когда диалект резко переходит из сеульского на родной пусанский, невыносимо доставляет. Чонгук совсем немного (много) помешан на нём. — Хё-он, — тянет, на секунду запрокидывая голову вверх, и затем ссаживается с пальцев, влажно потираясь о них задницей. Руки подрагивают от возбуждения, и мочалку снова приходится подбирать, когда она плюхается прямо в кастрюлю с водой. — Хён, я хорошо справляюсь? — голос почти ровный, жажда ответа только в интонациях. Чимин улыбается, себе вообще-то, потому что Чонгук спиной к нему, но тот каким-то образом чувствует эту улыбку, а затем и сухое прикосновение ладони к стоящему члену. Она только дразнит, пальцами гуляя по стволу и очерчивая чувствительную область под головкой, но для Чона уже тяжело немного – так пытаться сдержаться, чтобы не толкнуться вперёд, не ослабеть ногами и сохранять умиротворение на лице (последнее у него совсем очевидно не выходит). — Ты замечательно справляешься, зайка. Постараешься ещё немного? — и звонкий удар по ягодице. Чонгук распахивает глаза, но не от того, что больно, неожиданно или неприятно, а от того, что громко безумно, и кажется, что даже через шум воды, которую он включил несколько мгновений назад, всё слышно. Но на секунду оборачивается только Хосок, расположенный к кухне ближе всех, и то, увидев живое-здоровое лицо, быстро возвращает внимание остальным. — Если только ты продолжишь хвалить меня, — усмехается через плечо, возвращаясь снова к мытью. Хорошо, что теперь, когда у них всё есть, о счетах за услуги можно не беспокоиться. — Попрошайка, — Чимин скалится довольно. — Но ты заслуживаешь. И он, не теряя времени, шарит ещё раз по карману, выуживая блестящий квадратик презерватива. Чонгук пытается не сосредотачиваться на этих звуках: шелесте рвущейся упаковки, секундных шлепках латекса о ствол, когда Чимин натягивает презерватив, чваканье смазки, когда смуглая ладонь размазывает её по члену. Пытается, но слух то и дело цепляется за малейшее колебание воздуха, чтобы уловить, что происходит за спиной, а уже чистая кастрюля моется по третьему кругу. Чимин укладывает руки почти на бёдрах, пальцами вдавливаясь в тазовые кости, как он это делает всегда. У хёна определённо на них фетиш, на эти выступающие твёрдые бугорки по две стороны, и Чонгук с удовольствием предоставляет ему возможность наслаждаться ими. От этого кроет так, что крышу сносит к чертям. Особенно когда влажный язык очерчивает по контуру, особенно, когда хён прикусывает клыками, когда вбирает кожу, оставляя краснеющий след. Сейчас он только оглаживает их мягко подушечками, почти что, можно сказать, любовно, ласково, когда одним точным движением заполняет его до конца, задевая простату. — Хён... — протяжно так, на выдохе. Он прогибается в спине, совсем чуть-чуть, незаметно, если не приглядываться, но оба это изменение чувствуют. — Придерживай меня, пожалуйста, потому что я не выдержу. — Обязательно, мой хороший, — и этот любимый хён целует совсем-совсем нежно в макушку, вдыхая ненавязчивый кокосовый запах шампуня, которым любит пользоваться Чонгук. Он лишь немного ниже – четыре сантиметра в росте с трудом заметны, особенно сейчас, когда на младшем тапки, а на Чимине – любимые кроссовки с подошвой. Они одного роста. Хён перемещает ладони с косточек выше: одну под грудь, а вторую оставляет на пупке. От горячего тела тепло, от плотной толстовки тепло, да и сам Чимин тёплый – прикосновения приятные и не вызывают мурашек, тех, что дрожью от холода или неожиданности, они идут с потоком бесконечного спокойствия и лёгкого жара, приятно обжигающего кожу живота. На ней точно останутся белые отпечатки ожогов. Объятия со спины интимны намного более, чем лицо к лицу и с ладонями на заднице. Ты открыт и доверяешь, подставляешь спину и не оборачиваешься – знаешь, что следом не войдёт нож. Чонгук любит быть маленькой ложкой, Чимину нравится эту ложечку держать в своих руках, закрывая ему спину. Он прижимает к себе вплотную, спина к груди, и член внутри двигается по ощущениям сейчас как-то второстепенно. Чонгук выпускает из рук мочалку, запуская их себе под толстовку. Они мгновенно находят чиминовы, чуть меньшие по размеру, накрывая поверх и переплетая их пальцы, и несмотря на всю неправильность картинки, ощущается всё на своих местах. В это мгновение им обоим всё равно на то, что кто-то заметит, кто-то войдёт, удивится, прикусит язык от неожиданности – да что угодно. Неужели не поймут? Конечно поймут. — Господи, ты такой домашний, — скулит Чимин в ухо, носом касаясь хряща. Они мелко содрогаются от каждого толчка, опираясь друг о друга, Чонгука потряхивает не столько от фрикций, сколько от внезапно нахлынувшей любви. Она в своём проявлении так непредсказуема, вот сейчас вырывается полным онемением языка и ног, кружением головы от чувств и резким желанием вывести хёна за руку и рассказать о них всем остальным. Когда Чимин урчит в ухо совершенно умилительно, Чон готов рассыпаться на части, но хён сильными руками не позволяет. — Драгоценный мой, самый любимый, — продолжает, — вот что ты со мной делаешь, а? — и вздыхает. Ровные толчки ежесекундно короткими импульсами отдаются младшему в пах, но трогать себя не хочется, кончить быстрее – тоже. — Я хотел всё, как в порно: быстро и грязно, посмотреть, как ты будешь проситься и скулить, когда не сможешь сохранять спокойствие на лице, дразнить тебя, а ты... — он хихикает, утыкаясь лбом в загривок, — ...ты снова заставляешь меня чувствовать чувства. И достаточно лишь просто обнимать тебя и ладонью слушать твоё быстро бьющееся сердце. — Оно тоже чувствует их. Счастливому хёну ничего больше не остаётся, как улыбнуться до щёлочек, а затем одной рукой скользнуть к чонгуковому члену, обхватывая его в кольцо. — Давай заканчивать, — шепчет он, начиная водить ладонью вдоль ствола. — Хочу просто посидеть с тобой в обнимку. Чонгук выскальзывает руками из-под одежды, опираясь о стойку, выгибается и от нарастающей скорости толчков раскачивается, подаваясь назад ровно в тот момент, когда Чимин вбивается в него с силой. Член предупредительно пульсирует, трение немного болезненно из-за небольшого количества естественной смазки, но головка чувствительна настолько, что надавишь пальцем – и бам! Чимин же оттягивает крайнюю плоть, двумя пальцами с нажимом стимулируя область под головкой, и это настолько быстро подводит к грани, что в уголках глаз скапливаются слёзы. Жарко, на глаза давит возбуждением и предоргазменной волной, сфинктер чувствительно сжимается на каждый толчок, а глаза начинают закатываться. Чимину стоит лишь... Чонгук не успевает среагировать, но хён язык его тела знает ничуть не хуже, изнутри задирая толстовку повыше, чтобы не испачкать спермой. На волне оргазма Чонгук пошатывается, а ноги бьёт крупной дрожью, пока он, ещё чувствительный, ощущает прохладный воздух на начавшем опадать члене. Чимин делает ещё несколько глубоких быстрых толчков, теперь, когда Чонгук получил разрядку, думая лишь о своём удовольствии, а младший, хотя и разнеженный послеоргазменным состоянием, сжимает как можно сильнее хёна внутри. Чимин кончает в презерватив, весом своего тела придавливая к столешнице Чонгука, и они стоят так, наверно, с пару минут, отдыхая. — Я попрошу Хоби-хёна пересесть, и тогда мы сможем сесть рядом, — говорит Чонгук, потягиваясь. Мышцы приятно тянет, а позвонки хрустят. — Зачем? — Чимин завязывает презерватив, оглядываясь, куда его можно выбросить, а после просто бросает в мусорку в одну из пустых упаковок рамёна. Чонгук мнётся. — Ты же сам сказал, что хочешь посидеть со мной. — Ага. У тебя на руках, — кивает себе Чимин, будто это очевидный факт. — Тогда зачем нам два стула? — Хочешь им рассказать? — Чонгук морщит нос, как обычно делает, когда начинает нервничать. — Пора бы уже, Гук-и, — он подбадривающе улыбается, заправляя младшему пряди за оба уха, а после тянется к полке в стене, поднимаясь на носки, и стягивает оттуда тэхёнов ободок. — Возьми, чтобы в глаза не лезло. Сниматься уже не будем сегодня, можешь побыть опять дурашкой и не строить мачо. — Тебе не нравится, когда я сексуальный? — спрашивает, вскидывая недоверчиво бровь. — Ты сексуальный даже в костюме телепузика, Гу, — смеётся хён и прижимается щекой к сильной груди. — Но ты же не можешь всё время быть Чонгуком из My time и игнорировать Гугу, который мило морщит носик, смеясь, и любит обниматься. Не бойся быть собой, зайчонок, хотя бы пока выключены камеры. — Я теряю всю взрослую ауру, когда надеваю этот ободок! Он буквально с подмигивающими звёздочками, — бормочет Чонгук, чувствуя, как хён поднимает голову. — Я вечером покажу, что ты ничего не теряешь, — дразнится. — Зайчонок, поделишься с хёном морковкой? Уверен, мне она придётся по вкусу, — и ведь не в первый раз же, каждый новый шутки всё ужаснее. — Фу, ты отвратительный. Не общайся столько с Сокджин-хёном, — вырывается Чонгук театрально брезгливо, а Чимин хохочет, хлопая его по плечу. — Какой есть. Но зато я очень тебя люблю.