Я не прошу помощи, так почему ты помогаешь?

      С того разговора в машине прошла почти неделя, и Антона начало убивать безразличие Попова, который даже сейчас, ведя сдвоенный урок математики, не обращал никакого внимания на ученика. Конечно, Арсений, как и обещал, возил его на перевязки и спрашивал о самочувствии, которое к слову было хорошее. Но Шастуну казалось, что математик жалеет обо всем произошедшем. — У тебя что-то случилось? — видя изменения друга, поинтересовался сидящий рядом Позов, когда звонок известил о конце седьмого урока. — Это я сейчас и узнаю, — не отрывая взгляд от Попова, ответил парень. Мужчина собирал свои немногочисленные вещи, чтобы покинуть кабинет. — Ты опять едешь с ним? — теперь уже Серый задал вопрос. Сегодня Антон как никогда чувствовал настойчивость друзей, и это его начало выводить. — Да, он со мной возится, как с немощным! Возит на перевязки, потом домой и всё, больше ничего, — спускаясь по лестнице на улицу, решил поделиться своими переживаниями Антон. — Вы не разговариваете что ли? — Разговариваем. — А что, по-твоему, он еще должен делать? — удивлённо спросил Димка. Антон уже готов был выпалить ответ, но вдруг понял: он ведь и сам не знает, чего ждет от Арсения. Они ведут себя как друзья, парень ведь сам согласился с этим. Тогда чего он хочет? — Хорошо, меня уже, наверно, Арсений Сергеевич ждет в машине, я пойду, — сказал Антон, сворачивая к парковке. В салоне, как всегда, приятно пахло Поповым. В воздухе витал какой-то необъяснимым аромат, который очень нравился Шастуну. — Отлично, Ляся уже ждет нас, — бодро произнёс мужчина, заводя машину. — Арсений, ты жалеешь, что решил помогать мне? — не желая оттягивать разговор, напрямую спросил подросток. — Тебя что-то беспокоит? — Ты стал холоднее ко мне относиться, — Антон, пряча чувства, отвернулся к окну, за коим процветала весна. Только раскрывшиеся почки, первыми листочками как салатовая дымка, окружали узловатые ветки деревьев и кустов — это было похоже на магию, настолько прекрасно выглядело. Машина плавно остановилась на светофоре, и Антон почувствовал, как чужие пальцы обхватывают подбородок, мягко поворачивая его голову от окна к Попову. Поцелуй Арсения был горячим, и парень невольно попытался углубить его, но мужчина быстро отстранился, не позволяя этого. Теплые пальцы все еще держали подбородок, не давая отвести взгляд. — Я знаю, чего тебе не хватает, но «друзья» так не делают, Антон, — Попов перестал пристально глядеть на парня своим выжигающим взглядом, переводя его на дорогу. — Я все еще жду твоего шага к этим отношениям, но не тороплю. Они тронулись, а Антон так и разглядывал профиль Арсения. Когда мужчина сосредоточен, он становится еще красивее, не позволяя оторвать глаз от его нежных губ. Квартира наполнилась радостными приветствиями, стоило им переступить порог. Ляйсан Альбертовна прежде всего напоила их ароматным чаем, отвлекая их разговорами ни о чем. В основном она рассказывала нелепые истории из своего детства, но было кое-что и из студенчества, где фигурировал в том числе и Попов. Антон не переставал удивляться, каким разным мог быть этот человек. Когда пришло время укола и перевязки, Арсений по привычке вышел: Шастун не позволял ему оставаться в такие моменты, да и смущать парня желания не было, поэтому Попов с Пашей направились в зал, где шумел телевизор. — Тебя не беспокоит, что ему шестнадцать, он твой ученик, еще и парень? — Воля не выглядел осуждающе, словно это был просто вопрос о работе. — Тебе Ляйсан сказала? — Нет, я просто вижу. Так что? — Паша все еще ждал ответ, тем более они друзья и должны доверять друг другу. Арсений тяжело вздохнул, давая себе время собраться с мыслями. Ему нравилось находиться у друзей, атмосфера гостеприимства стала неотъемлемой частью этой квартиры, но сейчас он почувствовал себя неуютно здесь. — Если бы я мог знать, что встречу, при желании, Антона лет через пять, то я бы сейчас даже не смотрел в его сторону, думая, что он ребенок. Но этот ребенок быстро повзрослел, так что теперь я могу показывать свою симпатию, — Паша смотрел на него с пониманием, поэтому Попов неспешно продолжил объяснять. — Понимаешь, я боюсь его потерять. В один прекрасный день проснуться и понять, что его больше нет. Наверно, я бы винил в этом себя, что не досмотрел, не помог, когда был нужен. — Ты бы не был виноват, — Арсений был согласен с этим, но ответить ничего не мог, поэтому на какое-то время они замолчали. В полной тишине они слышали разговор Антона с Лясей на кухне: — Ау, у меня от этих пластырей шрамы останутся, — сетовал Антон возмущенно. — Твоя кожа раздражена и немного повреждена, это не смертельно, — последовал безапелляционный ответ девушки, на который Шастун только посмеялся, попутно называя всех врачей чокнутыми садистами. — Арс, — обратился к нему друг, — ты же знаешь о пяти стадиях принятия? — Это очень примерная теория, у каждого проходит индивидуально, — Попов понимал, к чему клонит Паша, но рассуждать с ним об этом он не хотел. — Как ты думаешь, где сейчас Антон? — не сдавался Воля. Даже, если бы математик знал ответ, он бы все равно не сказал. Арсений против воли мысленно начал рассуждать о стадиях принятия. И лежа ночью в своей кровати, он раз за разом возвращался к разговору. Изначально Попов решил, что Антон находится между торгом и депрессией, а как еще назвать его ультиматум, который упрощенно звучит: «Если вылечусь, то будем встречаться». Это торг? Сделка со смертью? В то же время Шастун часто думает и говорит о собственной кончине — депрессия ли это? У Арсения был еще вариант, что парень просто в ускоренном режиме прошел все стадии и находится в состоянии, когда он чувствует немножко всего, хотя это также можно описать как «принятие». Окончательно запутавшись, Попов решил, что вопрос не срочный, а выспаться необходимо, потому что теперь каждый его день становился тяжелее прошлого.

* * *

На следующий день Антон как всегда плевал в потолок, присутствуя на уроке русского только формально. Учительница, ловившая его пару раз за наблюдением жизни в окне, в своей неповторимой форме пообещала ему несладкую жизнь. На это Шастун только лениво сообщил, что предпочитает кисло-сладкую. Но выступать сегодня местным шутом он не хотел, поэтому последовавшую гневную тираду благополучно пропустил мимо ушей. Ему хотелось покурить, а не пререкаться с маразматиками. Антон желал выбежать на улицу и набрать полные легкие воздуха, который пах талым снегом и грязью. Конец апреля чувствовался даже за закрытыми окнами, где-то там кричали счастливые дети. Тишину класса пронзила мелодия звонка, с удивлением Шастун понял, что это его телефон издает звуки. И когда ему звонил кто-то в последний раз? Одним глазом посмотрев на дисплей, парень поднял руку: — Извините, можно я выйду? — По телефону нужно на переменах разговаривать! Напиши, что перезвонишь… — конец фразы Антон уже не слышал, направляясь в пустой в такое время коридор. — Павел Павлович, слушаю, — врач не стал бы звонить по ерунде, и сердце парня тут же попыталось вырваться из-за решетки грудной клетки, задавая бешеный темп. — Антон, здравствуй. Результаты гистологии пришли, можешь подъехать сегодня? — онколог был как всегда вежлив и добр, по его голосу сложно понять, какие пришли вести. — В любое время, я до шести в кабинете. — Можно спросить? — в голову пришел тысяча и один вопрос, которые готовы были литься непрерывным потоком. — Сейчас? Нет, не стоит. Лично — можно, — конечно, Павел Павлович не собирался удовлетворять любопытство по телефону, об этом нужно догадаться. В это же время, на уроке смышленых семиклассников, Попов рассказывал о премудростях равностороннего треугольника. Детям было не скучно, но особого интереса тема не вызывала, и Арсения уже пот прошиб в попытках донести все доходчивее. Когда на экране блокировки появилось имя Ляйсан, Попов начал молиться, чтобы она просто ошиблась номером. — Арс, я прошу прощения, что отрываю тебя от дел, но ты понимаешь, что у меня есть причина на это, — голос ее выражал, точнее он ничего не выражал, словно где-то там была не его подруга, а кукла, научившаяся говорить. — Ляйсан, ближе к делу, у меня урок, — сухо ответил учитель, чертя на доске условие задачи и показывая взглядом, кто должен решить это геометрическое чудовище. — Пришел ответ от патологов по Антону, его врач сейчас звонит ему сказать, — Арсений подумал, что это уже разговор по существу, но что делать ему с этим не представлял. — Думаю, ты должен быть рядом. — Там все так плохо? — Попов хотел, но не имел права проявлять свои эмоции перед кучкой тринадцатилеток, у которых, как он надеялся, единственной проблемой сейчас было решение задачи. — Арс, я все еще врач, а Антон мой пациент, — она чуть понизила голос, чтобы следующую фразу не услышали окружающие ее коллеги. — С его историей болезни было бы странно увидеть в заключении чудо. Где-то на этих словах мозг Попов отказался слушать чужие слова, но девушка и не ждала от него ответ, поэтому, коротко попрощавшись, отключилась. С трудом проведя еще один урок, Арсений поспешил к своему девятому классу. Там он перехватил Матвиенко и Позова, которые выглядели не менее обеспокоенно, чем он сам. — Ребята, вы не знаете, Антон ушел? — Попов очень надеялся, что его голос не звучит жалко. — Он уже ушел. — Ему позвонили? — уточнил мужчина, считая себя в этот момент полным идиотом. — Да, — хором ответили друзья Шастуна, в их памяти всплыли воспоминания сорванного урока русского, после которого учительница еще долго обещала: «разобраться с этим негодником». Математик хотел уйти, но в какой-то момент, он понял, что его кое-что беспокоит уже несколько дней: — Антон позвонил или написал матери? — Не думаю, в последнее время он… — Дима Позов прикусил язык, не имея ни малейшего желания выдавать тайны друга, — в впрочем это не наше дело. Попов жутко злился, пока гнал свой автомобиль до нужного корпуса больницы. Антон снова не доверял ему, снова скрывал что-то, снова хотел остаться один на один со своими проблемами, не желая втягивать посторонних. Но ведь Арсений не был посторонним, он столько раз просил полагаться на него, однако Шастун был глух к его просьбам. Не застегивая пальто, мужчина выскочил из машины и практически бегом побежал к входу в здание. Он уже был готов взлететь по ступенькам (и какой дурак придумал делать ступеньки здесь?), когда заметил небольшую фигуру, сидящую на них. Сомнений, кто это может быть, не осталось. Без резких движений, боясь напугать, как дикого зверька, Попов подошел и присел рядом, никак не касаясь парня. — Ты уже был у врача? — мягко поинтересовался Арсений, словно узнавал, который сейчас час. — Нет, — Антон был спокоен, его лицо было расслаблено. Он просто смотрел на проезжающие машины и был поглощен внутренним диалогом. Скорее всего Шастун просто рассуждал о погоде — настолько безэмоциональным оставалось выражение лица и поза. — Почему? — справедливо решив, что сейчас в последнюю очередь нужно быть указчиком, мужчина задал свой вопрос без недовольства и возмущения. — Осуждаешь? — Нет, просто ты никогда не пасовал перед сложностями, а сейчас даже внутрь боишься зайти? Антон прервал свой мысленный разговор и перевел взгляд на человека, которого любил. Сейчас, в шаге от будущих сложностей, он вполне мог говорить, что любит Попова, это казалось ему справедливым. Парень прикинул за и против и все-таки решил быть честным, в первую очередь с собой: — Да, боюсь, — страх давно стал верным спутником жизни, не позволявшем забыть о себе, но Антон долгое время не позволял себе признавать этого. Ведь признай он, и дороги назад не было бы. — Я знаю, что гистология не скажет ничего хорошего или плохого. Не знать результаты сложно: каждый день думаешь о них, но узнавать еще тяжелее, поэтому я немного посижу здесь, делая вид, что ничего не меняется. Но что бы там не оказалось, я не собираюсь сдаваться или отказываться от лечения, каким бы сложным оно ни оказалось. — Чего ты тогда боишься, если в тебе столько уверенности? — Арсений знал, чего боится он сам — потерять Антона, а вот о переживаниях парня сказать не мог. Шастун не волновался и не напрягался, просто сидел и, словно, наслаждался этим временем на крыльце. — Последние несколько дней я думал об этом, — он замолчал, и мужчине показалось, что юноша больше не собирается говорить, но тот неожиданно продолжил. — Наверно, отдаленные метастазы — это так дерьмово. Я бы сломался, несмотря на шансы. — Мне кажется, я тебе понимаю. Антон встал на ноги, понимая, что сидеть здесь вечно невозможно, и весело улыбнулся, словно Попов только что сказал невероятную глупость: — Вы меня никогда не поймете, потому что понять может болевший, — Шастун дернул плечами, от волнения он незаметно для себя снова перешел на «вы». — Так и я вас никогда не пойму, у меня ведь не было в окружении больных раком, и до сих пор, к счастью, нет. Не дожидаясь ответа, парень развернулся и направился в самое жерло боли и разочарования, а точнее через тяжелые двери — внутрь больницы. Когда Арсений впервые увидел ведущего врача Шастуна, он нисколько не удивился седине, виднеющейся из-под белоснежной медицинской шапочки. Таким себе и представляешь онколога: правдоруб, но с добрыми глазами. Павел Павлович впустил в кабинет их обоих, но, когда дело дошло до осматривания швов, он внимательно посмотрел на Попова: — Крестный, — о да, легенда их родства для Арсения все еще выглядела ужасно тупой, — может остаться только с вашего разрешения. — Я могу отвернуться, — Попова немного задевало желание Антона скрыть шрамы, но он готов уважать любое решение парня. — Либо уйти, либо остаться, — врач был тверд как камень, не давая третьего варианта. Арсения позвали через несколько минут. В кабинете, рядом со столом, стоял еще один не менее уродливый стул для математика. Антон даже не взглянул на вошедшего, завороженно разглядывая бумаги на поверхности. И Попов в который раз за сегодня поразился, насколько хорошо парень держит себя в руках. — Нет смысла тянуть, нам еще нужно согласовать схему химиотерапии, — Павел Павлович потянулся к лежащему заключению. — У вас четвертый уровень по Бреслоу. Врач посмотрел на них, выжидая реакции на свои слова, но у Попова, даже не знавшего значения этих слов, только потемнело в глазах, в отличие от Антона, который, видимо, привык (возможно ли вообще привыкнуть?) слушать новости о состояние своего здоровья и поэтому смело задавал вопросы: — И насколько это плохо? — В медицине нет шкалы от хорошо до плохо. Но четвертый уровень это предпоследний, и на нем мы уже ожидаем отдаленного метастазирования, хотя это и не всегда так, — если бы сейчас кто-нибудь попросил Арсения произнести хоть слово, он бы с удивлением понял, что его рот не может произнести ничего членораздельного. Антон же только кивал словам врача, выражая понимание. — Это значит, что рак пророс глубоко в дерму и ему довольно легко посылать свои клетки по крови и лимфе. — Значит, вы думаете, что мы не удалили весь рак операцией? — Попов все еще поражался, как парню удается с такой холодной головой осмыслять все происходящее. — Я надеюсь, что мои опасения ложны, но лечение необходимо, — Павел Павлович сейчас говорил только с Антоном, не обращая внимания на паникующего «крестного», который своим присутствием, по мнению врача, мог только усугубить положение. — Я читал про тест на онкомаркеры, почему нельзя просто сделать такой? — а вот и первая нотка отчаяния, случайно проскочившая в юношеском голосе, или Арсению показалось? — Я категорически против сомнительного чтива в интернете, вы должны слушать только меня. Я прошу доверять профессионалам, — врач разозлился, но старался не подавать виду. — Этот тест часто не информативен, как легко было бы находить онкологию, просто сдав кровь на нужные белки. — Тогда какое лечение? — Шастун знал, что услышит сейчас, но его забавляло выражение лица Арсения, и он хотел посмотреть, как оно изменится после слов онколога. Реальность превзошла все ожидания, потому что настолько бледный Попов был на его памяти впервые. — Курс красной химии из шести циклов, — Павел Павлович свел брови, показывая невысказанную печаль, что бы он ни говорил, но ему было очень сложно назначать что-то подобное подростку. — Это самые эффективные препараты, но они же имеют самые серьезные побочные действия, поэтому организм нужно будет поддерживать дополнительно. — Сколько это по времени займет? — Шастун уже не наблюдал за учителем, сосредоточившись на словах врача. — Хороший вопрос, цикл две недели, то есть курс больше двух месяцев, но это с условием, что каждое вливание препаратов мы начинаем вовремя. Два месяца, кажется, немного, но… — Насколько мне будет тяжело? — Антон поставил локти на стол и закрыл лицо ладонями, настраиваясь услышать ответ. — У всех по-разному, но тяжело — это мягко говоря, — ответил врач, и Шастун услышал громкий выдох Попова. Зря он позволил учителю сидеть рядом — невыносимо понимать, как сложно скоро будет близкому человеку, и не знать чем помочь. В такие моменты говорят: «Врагу не пожелаешь». В голову пришла глупая мысль, что такова цена жизни, но тогда она стоит всех лишений. Страшно подумать, но возможно, это просто откуп от ненасытной смерти, которой всегда мало.