Подлинная история Румпельштильцхена и мельниковой дочки , рассказанная им самим без утайки ради забавы .

      Начну с того, что правда, зачастую, неприятна, невероятна и ненавистна за то, что разрушает милые большинству глупых сердец иллюзии, так что негодование и, даже отвращение — вполне закономерная реакция на ту историю, что я, наконец — то решил поведать, раньше было ну совсем уж недосуг.       Отчаянные головы, не внявшие первому предупреждению, прислушайтесь ко второму — моя подлинная история жестока, цинична и в ней нет ни капли торжества добра над злом, ни, тем более, счастливого конца. Я глумлив по своей древней природе, как — никак, я появился в тех незапамятных временах, когда было озвучено первое в германских землях человеческое желание, как уж тут не быть глумливым, после всего, что я нагляделся и при моем знании человеческой натуры?       Каким было первое желание, я, представьте себе, не помню, слишком много их прошло передо мной. Да и какой смысл помнить? Поверьте на слово, хоть это и нелегко, учитывая, что я представился — от воспоминаний почти всегда нет ничего, кроме боли, даже тогда, когда вы уверены, что это — хорошие воспоминания. Исключение составят случаи, когда вам нужна именно боль, из боли можно вырастить великую силу, уж я — то знаю.       Как, я не представился? Надо же! Меня зовут Румпельштильцхен и если даже теперь вы всё ещё намерены читать дальше, что ж — желанию — да исполниться! Крушение стереотипов, отречение от идеалов и чудовищная боль от осознания былых заблуждений — отличная плата. Я предупредил.       История, описанная братьями Гримм, скажем так, основана на реальных событиях, но изменено там почти все. Не скажу, что я в обиде на братьев, я вполне их понимаю. Конечно же, им приходилось работать на потребности, как сейчас говорят, целевой аудитории. Однако та сказка — абсолютнейшее враньё, поверить в которую могли только напрочь лишенные критического мышления (о, как я люблю эту современную терминологию, она — такая ёмкая) крестьяне. И это при том, что им было отлично известно — кто я такой.       Мое ремесло — исполнение желаний и я никогда не исполняю их бесплатно. Если вам это не по душе — скажу, что вы не и черта не смыслите в устройстве этого мира и, стало быть, идите к черту. И как же, по — вашему, я узнаю, что кто — то нуждается в моих услугах? Меня нужно призвать и призвать с намерением.       Насколько люди болтливы, в особенности, когда это касается рассказов о собственных страданиях, всегда изрядно приукрашенных, объяснять, думаю, нужды нет. Теперь понятно, что мое имя стало известно почти сразу, как я появился на этот свет?       Та мельникова дочка, которую, из — за пьяной папашиной болтовни, обязали под страхом смерти перепрясть в золото три огромных комнаты соломы, конечно же это знала. Причем, папашина болтовня была частью плана: мельник с дочуркой замыслили, как сейчас говорят, повысить уровень жизни, спровоцировав королевский интерес, для этого прибегнув к моим скромным услугам. То, что я пряду золото из соломы — тоже не тайна за семью печатями.       Я знаю, что вы сейчас подумали: а она — не промах, эта мельникова дочка. Промах. Я сразу назначил ее первенца в качестве цены за то, что три ночи к ряду буду прясть золото из соломы. Думаете, я не сплю? Ложь и стереотипы! Ещё и как сплю иной раз! По — вашему, Румпельштильцхен настолько глуп, что не знает — какое счастье — досыта выспаться? Вобщем, работёнка была ещё та.       Только эта умница — мельникова дочка, напрочь забыла об участии своего тогда ещё будущего мужа — короля. Ну, бывает, когда без пяти минут королева — ещё и не такое забудешь от полноты чувств. Как она потом рассказывала, она и думать не думала, что королева рожает не в гордом одиночестве, нет, там столько мамок — нянек — акушерок и доктора, обязательно и, хуже всего, самые обласканные королем придворные — вот с этими договориться дороже всего. Тут не прокатит сказать, что — де, родился мертвым. Да и потом, как обставить исчезновение младенца после? Был да сплыл? Все это, конечно, решаемо, поверьте, но оправдания тут нужны весьма экстремальные, вроде похищения феями и будущая королева небезосновательно их опасалась.       Ладно уж, расскажу, зачем мне был нужен королевский первенец, а то надоело, что все считают, что я собирался его съесть или употребить для моих зелий. Да ладно! Мало ли здоровеньких сироток, замечу — совершенно бесплатно и никаких вам бессонных ночей за прялкой. Нет! А ведь ответ более, чем прост — была ещё одна королева и та королева, вдовая и бездетная, как раз обратилась ко мне за ребеночком, причем — ребеночком королевской крови, здоровеньким и хорошеньким. Конечно же, можно было раздобыть иного новорожденного бастарда, но к чему было его искать, когда меня ждал первенец мельниковой дочки? Кстати, я не сказал, что мельникова дочка была красавицей, уж этого у нее не отнять?       И она отдала мне маленького принца, дабы он стал маленьким принцем соседнего королевства. Пусть вас не смущает, что та королева оформила его, как приемыша и наделила всеми правами наследования, напомню — она была вдовая.       Мне пришлось решить ещё одну проблему — отвести глаза королю, найдя похожего младенца, повторюсь — бесхозных младенцев во все времена — пруд пруди в нашем не лучшем из миров. Только это было уже другое желание, а у королевы не было больше ничего, что могло бы меня заинтересовать. Не было никаких интересных артефактов, не предвиделось услуг, которые она могла бы мне оказать или добиться для меня от короля. Касаемо золота — я пряду его из соломы, так что в качестве платы я его не рассматривал. Что же оставалось? Да сама же королева! Статная, золотоволосая красавица, будто бы от рождения королевских, а не крестьянских кровей. Вы ещё не поняли? Я взял с нее натурой и вот с этого все и началось.       Насчёт себя замечу, что я — вовсе не коротышка, не гном и, тем более — не уродец. У меня весьма нестандартная внешность, но я — сама Магия, чего же ей быть стандартной? Так что нечего жалеть несчастную, не была она таковой. Когда оплата была произведена и сделка закрыта, новоявленной королеве показалось резко неприемлемым « ублажить какого — то черта «, как она выразилась, и, хотя в самом слове « черт « нет ничего ругательного, я был глубоко оскорблен тем, как она это сказала. С ее слов выходило, что я ей подло воспользовался и, вот тут можете смеяться, сколько душе угодно, надругался над ее королевским, а, по сути, крестьянским, достоинством.       Я — несчастный, страшный и никому не нужный черт не нашел иных способов потешить свою плоть, кроме как украсть столь нужного ей ребенка, а у нее, горемычной, конечно же не было ни малейшего выбора. Да, люди, в большинстве своем, чудовищно неблагодарны!       Первой мыслью было разорвать ее на куски. Хотя я был приятно удивлен ее искусством в постели. Кто скажет, что крестьянки ничего не умеют — не верьте! Уж мне есть с кем сравнивать! Однако я предпочел удовлетворение от мимолетной вспышки гнева, что, не стану спорить, весьма приятно, куда более утонченному удовольствию от рассчитанной, сложносочиненной, изощрённой мести. Потому, когда ее величество, ослепленная своим дутым и эфемерным величием, ударила меня по лицу, я обнял ее и повел такие речи, что расстались мы, условившись о свидании.       Она уверовала, что стала моей Королевой. И я, у меня большой опыт, не забывайте, стал идеальным, пылким и страстным любовником. Я никогда не говорил о нашем знакомстве, о ее прошлом, я вел себя так, будто бы она родилась Королевой и снизошла до меня — никому не нужного, страшного, одинокого и сексуально голодного черта. Я одаривал ее, я приносил ей изысканнейшие украшения тончайшей работы, сокровищ — то у меня в избытке. Я сплел для нее дивное колье из золотых нитей. И я дико злорадствовал, что, поскольку она не могла бы объяснить королю их происхождение, моя Королева тайком любовалась ими, спрятанными в сундучке с секретным замочком, который тоже я ей подарил, но никогда не надевала. Иной раз, она даже плакала из — за этого и я, конечно же, красочно ей сочувствовал.       Очаровать мельникову дочку было сущим пустяком, результат же превосходил всякие ожидания, спустя полгода она стала « хворать « всякий раз, когда король желал ее ласк. Разумеется, это не способствовало укреплению сего союза, но мне было нужно значительно больше.       Я ждал, что было незатруднительно, ведь ее величество, растаяв, как масло на раскаленной сковородке, пристрастилась ко мне так, что, как я заприметил, кусала губы от нетерпения. Я влюбил ее в себя настолько, что, даже к моему удивлению, она стала отчаянно желать дать мне что — то взамен. Конечно же, не имея никаких насущных нужд, тем более, при ее полномочиях (ведь имуществом — то распоряжался, все же, король), я заверил ее, что мне хватит ее самой, моей королевы. Но слова были произнесены, готовность изьявлена и я стал потихоньку пить ее, наливаясь ее жизненной силой, которая никогда не бывает лишней.       Как — то раз, отклонив мои мягкие возражения, она, все же сделала мне подарок — дешевенький, но милый серебряный медальон, доставшийся ей от покойной матери, коим она очень дорожила. К ее восторгу, я стал его с видимым благоговением носить, и от того часа ее жизненная сила текла ко мне непрерывно, через этот дар любви.       Когда она впервые сказала мне о недомогании — я сразу предложил вылечить ее, щедро напитав, когда она ласкала меня своими королевскими губами. Да, она знала толк в оральных ласках и на некоторое время увлеклась ими с особой страстью, решив, что от них ей становится лучше. Я, конечно, приготовил ей зелье, но его функция заключалась отнюдь не в исцелении. И моя королева пила его без тени сомнения.       И с каждым днём их отношения с королем становились все более натянутыми, не следует забывать, что женился он на Изольде, да, да, звали ее Изольда, исключительно потому, что обещал, ну и, немного, за красоту. Обычный королевский брак — выгода, наследник, никаких чувств. Очень редко чувства могут развиться, но та история была слишком заурядной.       Заурядной была бы и реакция на беременность королевы, ведь, к тому времени мы любились уже более года и то же время этой любви был лишён, под предлогом неведомой хвори, законный супруг.       — Что же мне делать, Румпельштильцхен? Фридрих (а так звали короля)в лучшем случае прогонит меня и это, если не сгноит в темнице, а то и не отрубит голову? Что же делать с нашим ребенком? А может мы просто сбежим!       Конечно, любая деревенская знахарка знает абортивные травы, знают их мало — мальски и опытные мельниковы дочки, но моя королева была слишком напугана, чтобы внятно мыслить. А тут ещё я, c великой нежностью, воспротивился тому, чтобы избавиться от ребенка.       — Ничего не бойся, любовь моя. Я хочу, чтобы наш ребенок остался жить, ведь у меня никогда не было детей. И я очень горд, что он будет от тебя. Я все устрою как надо.       Изольда, моя королева, поверила, теперь она верила мне всегда и во всем, ведь полюбила она меня всем сердцем. О, как же я злорадствовал! Я — то знал, что там у нее не вполне ребенок. И, более того, не мой ребенок, ибо я бесплоден по природе своей. От зелья, что я ей давал, в ней действительно зародилась жизнь, но то было что — то вроде гомункула, у которого не было никаких шансов выжить, даже если ему и хватит сил появиться на свет.       Когда живот ее величества стал совсем заметен и настало время крайне неудобных вопросов, Изольда предложила отравить несчастного короля, хотя после осмотра доктором тот диагностировал меланхолию и водянку, ведь у того существа, что в ней росло, сердце не билось, так что речи о беременности быть не могло. Я уверил ее, что никакой нужды в этом нет и, как и обещал, я все устрою так, как нужно.       Фридрих был из тех людей, чье отношение смертельная хворь способна изменить в лучшую сторону. Он стал ласков и заботлив к королеве и эта ласка причиняла ей великую боль. Я стал посещать ее реже, ведь от страха она уже не могла отказывать супругу во встречах, пусть даже о сексе во время этих встреч и речи не было. Да и состояние Изольды в принципе не располагало к любовным утехам. Когда мы встречались, я, обычно, расчесывал ее дивные золотые волосы, гладил по голове, целовал ее красивые белые руки и творил немного покоя в ее исстрадавшемся сердце.       Так, день за днем созрел, наконец тот плод, что я сотворил своим зельем и у моей королевы начались, ко всеобщему ужасу, самые настоящие родовые схватки, а после она выкинула премерзкого вида уродца, более похожего на корень мандрагоры, чем на человеческое существо. Уродец был мертв. Король был в ужасе и ярости, а придворный доктор клялся, что не слышал биения сердца и, кроме увеличившегося живота и крайнего истощения, никаких признаков беременности во время осмотра не обнаружил и что королеву, скорее всего, околдовали. Когда это произойдет, я знал заблаговременно и с удовольствием наблюдал предсказуемое развитие событий.Когда мне это нужно — из транса я могу видеть все.       Моя королева впала в такое отчаяние, что решила поведать Фридриху почти всю историю, умолчав о нашей связи. С ее слов было так, что ей де, пришлось призвать меня, поскольку она боялась, что ей отрубят голову, если она за ночь не напрядет золота из соломы, что она сперва согласилась отдать мне ребенка, а после — отказала и что я от ее отказа впал в такую злость, что изнасиловал ее, лишив при этом, заметьте, девственности.      Надо тут отметить, что, несмотря на то, что Фридрих был вполне заурядным королем, я таких перевидал множество, он, все же оказался способен на человеческие чувства и даже оказался способен осознать, что положение у Изольды было весьма отчаянным, потому, прежде чем в чем бы то ни было ее обвинять, он заорал благим матом " Румпельштильцхен!!! " И я, конечно же, явился на зов.       Король, было на меня бросился, говорю, что он был вполне заурядным королем, пришлось его малость обездвижить на время. Прежде всего, я сразу вступился за мою королеву, выразив полное понимание ее состояния и страха лишиться головы из — за любви. Я не выразил и тени злости на то, что она оговорила меня, ведь бедняжка от страха сама не своя! Я изложил, умолчав о подмене принца, почти все так, как было на самом деле, всячески упирая на нашу с Изольдой великую и взаимную любовь, а также на то, что нечего было ему — королю, верить, что крестьянке под силу то, что умею только я и что, в конечном итоге ему стоило пропустить слухи о мельниковых россказнях мимо ушей, ибо именно своим легковерием он себя как короля дискредитировал изначально, а адюльтеры в королевских семействах — явление настолько заурядное, что и вовсе внимания не стоят.       Насчет же своего намерения забрать мою несчастную возлюбленную я сразу сказал, что и десятку королей со мной не потягаться, так что лучше всего Фридриху отпустить Изольду со мной и удовлетворится тем золотом, что я напрял. Ну ошибся, с кем не бывает! Как — никак, ничего зазорного нет в том, чтобы проиграть Румпельштильцхену, недаром в числе прочих имен, на которые, впрочем, я не считаю нужным откликаться, в легендах мне присваиваивают также имя Мневезет. Действительно везет, поскольку везение это я творю сам.       И я забрал мельникову дочку, хотя, не буду врать, его величество не внял моим разумным доводам. Однако, что он мог против моей магии? Изольда была оглушена настолько, что дар речи вернулся к ней только в лесу, поскольку препровождать ее в свой замок мне нужды не было.       — Почему ты допустил, чтобы до этого дошло? Ты обещал, что все устроишь как надо! — мельникова дочка еще не пришла в себя, хотя, скинув злосчастный плод, сразу почувствовала себя значительно лучше       — Румпельштильцхен, ты что, живешь в лесу?       — Нет, любовь моя, как ты была убеждена в последнее время. Я живу вовсе не в лесу, а вот ты, возможно, будешь, впрочем, это уж как тебе предпочтительнее, у меня и в мыслях не было тебя неволить. И я действительно все устроил так, как надо. Так, как надо мне.       — За что? Мне, вот можете не верить, было ее даже жаль. Самую малость, но жаль. Я замыслил истощить ее, выпить до дна и, в итоге, погубить, но, как не странно это прозвучит, видеть ее сломленной было неприятно, дух, что ни говори, в ней был. Раньше бы она на меня просто набросилась.       — За пощечину.       — Ты мной воспользовался, овладел обманом.       — Нет. Это была всего лишь взаимовыгодная сделка. Я помог тебе дважды. До меня у тебя были куда менее щедрые кавалеры, но, почему — то ты ни разу не чувствовала себя оскорбленной.       — Будь же ты проклят, Румпельштильцхен!       — Меня проклинали столько раз, что твое проклятие, поверь, капля в море. Прощай, уже не моя, милая, страстная и прекрасная Изольда. Нам, все же, было хорошо, только теперь это в прошлом.       Слишком много выпало на долю мельниковой дочки в последнее время, на моих глазах она помутилась рассудком, бросилась, было на меня, но приступ был слишком силен и остатки ее жизненной силы хлынули таким мощным потоком, что я моментально помолодел и похорошел, вобрав этот поток в себя. Пожалуй, у Изольды был самый непродолжительный случай безумия за всю историю безумия.       Я вернулся к себе в замок, силясь распробовать крайне интересную смесь из злобного торжества, слегка приправленного светлой грустью. Не лучшее сочетание, слишком экстремально, даже для меня. Чистое злорадство куда приятнее. Однако некоторое время я, все же погрустил. Какое — то время я носил ее медальон, покуда не решился, наконец, окончательно освободиться от памяти об этой истории. Говорю же, что ни воспоминания — то боль. Я расплавил его в тигле и выбросил слиток не глядя. Да, нам было хорошо, но я, все же, никогда ее не любил. Любовь — вещь чрезвычайно редкая и кто сказал, что она должна быть у каждого? Вовсе нет.       Поведав вам эту историю, я еще более проникся пониманием к тому, что сотворили из нее братья Гримм. Я так же убежден, что моя подлинная история куда занимательнее, однако, то, что она не понравиться обывателю — я знаю наверняка, потому и предупредил вас в самом начале и если вы сейчас захлебываетесь от омерзения, то — последствия исключительно вашего решения.       А ведь история мельниковой дочки — всего лишь одна из многих. У меня было множество историй и, среди них, поверьте, такие, по сравнению с которыми эта — добрейшая из колыбельных песенок. Быть может, когда мне снова захочется, усевшись с трубкой у камина, в который раз нет, не разрушить веру в этот мир, а показать те его проявления, от которых люди по обыкновению, воротятся, я поведаю вам и какие — нибудь из них. И я и не подумаю обещать, что они вам понравятся.