Сломленная

Как обычно, около двенадцати Ида зашла в кабинет фон Оберштейна, чтобы прибраться — просто протереть пыль, не больше, потому что Генрих бредил стерильной чистотой мебели. Обычно, он в это время пропадал где-то на территории лагеря или в комендатуре, но сегодня сидел в своём кабинете и, положив руки на подлокотники, слушал играющего на патефоне Штрауса. Зашедшая в кабинет Ида даже и не обратила бы внимания на сидящего в кресле лагерфюрера — она сразу же приступила к работе, — если бы тот не издал какой-то сдавленный то ли стон, то ли хрип. Обернувшись, она увидела, что лицо его слегка покраснело и напряглось, что он как-то странно, слегка задрав подбородок и с силой сжав челюсти, смотрит на неё, будто желает прожечь в ней взглядом дыру. Он на мгновение закрывает глаза, выдыхает и медленно открывает — Ида видит снова осознанный взгляд и пытается понять, что же все-таки сейчас произошло. Тут же Генрих без лишних слов суёт руку под стол и за волосы вытягивает оттуда полуголую девушку, которая тыльной стороной ладони пыталась утереть губы. Платье ее спущено до живота, оголяя пышную грудь — несмотря на характерную для лагерных заключенных худобу, она выглядела просто прекрасно. Конечно, ведь лагерное начальство заботилось о своих любимицах… Ида, подавившись воздухом и нечаянно выронив из рук тряпку, сразу же смущенно отворачивается и делает шаг в сторону двери, намереваясь покинуть кабинет, но ее останавливает громкий голос фон Оберштейна. — Стой на месте, — командует он, и Берг неохотно повинуется. В это же время он выволок из-под стола девушку, вскочив со своего места, и с каким-то отвращением стал тащить ее на выход из кабинета. Ида краем глаза видит, что девушка скорее всего пьяна — движения заторможенные, неосмысленные и выполненные просто из-за принуждения к ним. Она не пытается прикрыть оголенную грудь с большими сосками, а лишь льнет к лагерфюреру и глупо лыбится, руками проникая под расстегнутую рубашку и вольно пальцами блуждая по его торсу. Иде даже показалось, что она и не заметила, что в кабинете появился кто-то лишний, кого здесь явно не должно быть. А может, ее это и вовсе не волновало… Через пару секунд Генрих, уже с застегнутыми брюками, вытолкнул проститутку из кабинета и с грохотом захлопнул за ней дверь, закрыв на ключ. В этот момент Иде показалось, что это захлопнулась крышка ее собственного гроба и в нее одновременно забили все гвозди, перекрывая путь к отступлению. Генрих никогда не закрывал дверь на ключ, он мог перекрыть проход своим телом, но он всегда оставлял ей даже самый крохотный шанс сбежать из комнаты. Но теперь, похоже, правила его игры изменились… — Ты меня боишься? — раздался вкрадчивый голос у самого уха девушки, и та непроизвольно вздрогнула, осознавая, что Генрих стоит прямо за её спиной. Его ладони осторожно, будто она была сделана из хрупкого фарфора, опустились на её талию и, чуть помедлив, сползли на бедра. Хоть на ней и было надето платье, но даже сквозь него он прощупывал её выпирающие кости — фон Оберштейн едва сдержал раздражённый рык, мысленно проклиная лагерь с его условиями. Конечно, теперь у Берг не было той фигуры, как в тридцать девятом году… Пожалуй, ему стоит уделить внимание её питанию. Все это время Ида стояла неподвижно, почти не дыша и в панике размышляя о том, как ей спастись из этого кабинета, пока все не зашло слишком далеко. — Так ты всё-таки боишься меня? — произнес мужчина на выдохе, и Ида почувствовала кожей, как он улыбается. — Правильно делаешь. В этот же момент одна рука его резко опустились вниз, к её промежности, куда он больно надавил своими пальцами. Девушка зашипела, развернулась и, приподняв руки, хотела было оттолкнуть его, но фон Оберштейн перехитрил её. Воспользовавшись шансом, он схватил оба ее запястья одной рукой, вторую положил на бедро и толкнул Иду в сторону стола. Та, упершись ногами в крышку стола, испугалась и начала сопротивляться. Пытаясь оттолкнуть Генриха, пихаясь, брыкаясь и извиваясь в его захвате, она, сама того не понимая, лишь делала хуже, изматывая себя и лишая сил. Мужчина же самодовольно ухмылялся, видя её слабое сопротивление, которое почти никак не беспокоило его. Он уже чувствовал подбирающее чувство внизу живота и пытался подольше растянуть удовольствие, подольше помучить Иду. Ему нравилось, как она, будто загнанный в угол зверёк, пыталась дать бессмысленный отпор, все ещё надеясь на благополучный конец. — Ну неужели не проще сдаться? — тихо спросил он, приблизив максимально близкое своё лицо к её, так, что их носы почти соприкасались. — Бросить эту бессмысленную борьбу… Смотря в её глаза, он хотел увидеть бушующие в ней эмоции: гнев, страх, ненависть… Но он не видел ничего, кроме своего собственного, чуть размытого отражения. Она не плакала. Даже с губ ее не сорвалось ни единого звука — проклятая Берг молчала не хуже партизана на допросе, лишь усердно сопела, пытаясь выбраться из его захвата. Тогда он, притянув девушку за запястья к себе, поцеловал её. Он знал, что будет как всегда целовать плотно сомкнутые губы, но… Но Ида допустила оплошность — она случайно чуть не ахнула, когда он резко дёрнул ее на себя, а потому слегка приоткрыла губы. И этого хватило фон Оберштейну, чтобы ворваться языком в её рот. Ида с ужасом поняла, что Генрих не пьян и вполне отдаёт отчёт в своих действиях. От него не несло перегаром, глаза его смотрели осознанно, а действия он делал не потому, что им руководил выпитый алкоголь, а потому что он хотел этого сам. И это было самым пугающим — он делает это все сознательно. Если, конечно, он по-настоящему не сошел с ума… Генрих целовал ее жадно, по-настоящему страстно, почти лишая её кислорода и не обращая никакого внимания на то, что девушка протестно мычит ему в рот и пытается отстраниться. Он держал её крепко, подтягивая ближе к себе, и сам льнул к ней, стараясь все больше и больше углубить поцелуй. Но тут он рыкнул и резко отстранился от Берг. Провёл кончиком языка по нижней губе и ощутил металлический привкус крови — эта чертова еврейка умудрилась укусить его за губу и теперь с вызовом смотрела прямо ему в глаза. Мужчина, качнув головой, выдохнул и криво ухмыльнулся, чувствуя, как внутри него начинает закипать злость. В ту же самую секунду Генрих, не церемонясь, завалил девушку на стол, с которого посыпалась канцелярия, упал и звонко разбился стакан, и полетели на пол какие-то важные документы из комендатуры. Но на эти бумажки ему было плевать — сейчас его волновало только лежащее перед ним тело. Не отпуская её запястий, которые он прижал к ее груди, фон Оберштейн пристроился между ее ног и второй рукой стал шарить по ее телу, изучая его изгибы сквозь одежду, от которой ему хотелось избавиться как можно скорее. Но Ида так просто не сдавалась — подтянув колени к себе, резко и со всей силы толкнула ногами Генриха в грудь. Тот глухо зарычал — она попала ему куда-то в область солнечного сплетения, — но не отступил. Продолжая зажимать одной рукой оба ее запястья, второй он поймал одну из ее брыкающихся ног, уложил на стол и придавил бедром, слегка навалившись весом собственного тела, чтобы она уж наверняка не смогла даже двинуть этой ногой. Берг, зарычав, попыталась ударить его свободной ногой, согнув ее в колене, но он умудрился ухватить ее за лодыжку. Усмехнувшись, мужчина задрал её вверх, выпрямляя, чем заставил Иду сдавленно застонать — она никогда не обладала хорошей растяжкой, поэтому мама и не отдала ее в балет, как ей когда-то хотелось. Услышав этот приятный его сердцу звук, Генрих как-то странно взглянул на девушку, и та поняла, что этот маниакальный взгляд не предвещает ей ничего хорошего. В такт играющей музыке ладонь его быстро скользнула вниз по её ноге, занырнула под задранную юбку и комбинацию, щекочуще прошлась по внутренней стороне бедра и, сдернув рывком к чертям белье, замерла на промежности, поигрывая пальцами с линией мягких волос. Ида лишь судорожно выдохнула, когда мужские пальцы неприятно коснулись ее — держаться было невероятно трудно, пока Генрих ощупывал ее, больно хватаясь и впиваясь в мягкую кожу своими грубыми пальцами. Пытаясь избавить себя от этого, она на лопатках отодвинулась назад, за что получила неслабый шлепок по промежности, который едва не заставил её всхлипнуть и из-за которого на глазах чуть не появились предательские слезы. Генрих притянул её назад к себе, дёрнув за ногу, и играючи потерся пахом об её, при этом глядя девушке прямо в глаза. Ида, повернув голову вбок, чтобы не встречаться с его взглядом, в ответ снова ударила его коленом, но этим лишь заставила его рассмеяться. — Да когда же ты угомонишься, — угрожающе тихо вздохнул он. Ему уже порядком поднадоели эти брыкания и ему уже трудно было сдерживать себя, чтобы просто не сломать Берг ногу. Девушка в ответ лишь снова протестно заерзала на столе. Но внезапно пистолет уткнулся ей в губы, и Берг замерла, опасливо поглядывая на зияющее перед ней дуло «Вальтера». Она знала, что пистолет заряжен и Генрих, если захочет, может в любую секунду ее убить. Видимо, она слишком задумчиво глядела на пистолет, размышляя о том, как бы спровоцировать его на выстрел прямо ей в голову, чтобы избавить себя от этих мук, потому что Генрих воспринял ее реакцию совсем по-другому. — Вот ты и присмирела, — довольно усмехнулся мужчина. Дулом он подцепил верхнюю губу девушки и чуть оттянул вверх, оголяя плотно сжатые зубы. Сталь пистолета неприятно елозила по зубам, царапая, и Ида попыталась отвернуться в сторону, чтобы избежать неприятных ощущений. — Назад, — скомандовал Генрих и несильно ударил ее пистолетом по скуле. Но это не подействовало на девушку, поэтому он ткнул дулом ей в щеку и надавил на пистолет, вынуждая Берг повернуться лицом к нему. — Так-то лучше. Пару секунд мужчина молча смотрел на неё, задумчиво разглядывая ее лицо, пока Ида лежала смирно на столе и пыталась придумать, как заставить его выстрелить. Потом наклонился и, уперев «Вальтер» ей в подбородок, поцеловал в плотно сомкнутые губы. Но не как в прошлый раз, а медленно и спокойно, почти не настойчиво. Как будто бы последние несколько минут он не пытался удержать в себе этот огонь невероятного желания, который жёг его изнутри. Ида, лежащая перед ним с открытыми глазами, тяжело дышала, и потому грудь ее быстро опускалась и поднималась, на вдохе касаясь мужской груди. Она даже и не обратила бы на это внимание, если бы в глазах Генриха не зажглись какие-то адские огоньки и он бы не ухмыльнулся, отстранившись от неё. Пистолет он уложил прямо ей на живот, и Берг непроизвольно поморщилась от неприятной тяжести и хотела было дотянуться до него, но ее опередили. Рывком фон Оберштейн запрокинул руки ей за голову, открывая себе доступ к ее груди. Не церемонясь, он быстро расстегнул платье, просто оторвав все пуговицы к чертям, отодвинул край комбинации и накрыл грудь ладонью. Девушка тихо зашипела, чувствуя, как пальцами он до боли сминает её, неистово зажимая соски между пальцами и оттягивая их на себя. Мужчина довольно любовался грудью с затвердевшими сосками и розовеющими следами от его пальцев. Она была идеальна — прекрасно умещалась ему в ладонь, и это при том, что Берг была жутко худой в сравнении с остальными лагерными проститутками. Ему ужасно хотелось сжать ее двумя руками, полностью прочувствовать ее, когда где-то под его ладонью бьется испуганно сердце, но он не мог сделать этого из-за проклятых запястий девушки, которые он продолжал держать и не собирался отпускать. Ида снова дернулась под ним, сбрасывая пистолет со своего живота на стол, и в очередной раз ударила Генриха коленом вбок. Тот, раздраженно пробормотав что-то, убрал руку с ее соска, схватил «Вальтер» и ткнул им меж грудей. Берг, уже понадеевшаяся, что он сейчас пристрелит ее, пристально следила за движениями его руки — пистолет прошёлся от ключиц, по груди, мазнув холодом сосок, по животу, обогнул пупок и скрылся в складках юбки. Но это было ещё не все — рука его не остановилась, а поднырнула под задранное платье. Ида часто задышала, почувствовав, как холодное дуло «Вальтера» ткнулось ей в лобок, пошевелив короткие волоски, а затем скользнуло вниз по складкам и замерло у входа. Она была бы благодарна, если бы фон Оберштейн нажал несколькими секундами ранее на спусковой крючок, выстрелив ей в голову, и избавил бы ее от этих мучений. Но он нажал не на спусковой крючок, а на сам пистолет, проталкивая его в Иду. Берг же, тщетно пытаясь свести ноги, вся сжалась изнутри, чувствуя чужеродный холод внутри себя, который медленно проникал все глубже и глубже. Ей хотелось завыть, но она терпела, сцепив зубы, и с силой зажмуривала глаза. Фон Оберштейн завороженно наблюдал за происходящим, как наблюдал бы юный биолог за приколотой к столу тонкой булавкой бабочкой с еще трепещущими крылышками. Ему нравилось, как кусок бездушного железа так легко входит в неё, как несущее смерть оружие проникает в несущее рождение чрево. В этом было для него что-то красивое, что-то поэтичное. Стоило Генриху слегка изменить угол наклона, как Ида, чувствуя, как прицел пистолета что-то задевает внутри неё, царапая, не выдержала и сдавленно вскрикнула. Приятная дрожь пробежалась у него по спине, когда он услышал её вырвавшийся крик, и он заметил, как нетерпеливо дрогнул его собственный палец, лежащий на спусковом крючке… Лёжа с закрытыми глазами и просто принимая происходящее, Ида почувствовала, как Генрих таким же резким движением вытащил «Вальтер» из неё, а затем услышала, как загрохотал по полу отброшенный пистолет. Никогда в жизни она ещё не чувствовала себя настолько паршиво… В этот момент у неё не оставалось сомнений в том, что фон Оберштейн — самое настоящее чудовище, хладнокровное, безжалостное и ненормальное. Радовало лишь одно — он закончил эту жуткую пытку. Вот только это было лишь начало. Начало ее конца. Все также не размыкая век, девушка краем уха услышала, как зашуршали приспускаемые брюки, как завозился между ее ног Генрих. Через пару секунд что-то тёплое, твёрдое, но в то же время мягкое скользнуло между ее складок… Ида закусила губу. После первого толчка девушка невольно вскрикнула от пронзившей весь низ боли — ей казалось, что в неё вогнали что-то слишком большое и попытались разорвать ее изнутри. Испытывая отвратительное, дикое, тесное ощущение чего-то инородного внутри себя, она сжалась изнутри и инстинктивно попыталась свести ноги вместе, но ей не давал этого сделать нависший над ней мужчина. Несмотря на боль, Берг ёрзала под ним, пытаясь сняться с него, но мужчина держал ее мёртвой хваткой. Замерший внутри нее и не ожидавший, что она будет настолько узкой, Генрих зажмурил глаза и тяжело, судорожно вздохнул. Ему стоило догадаться, что у неё ещё никого не было… Он был у Иды Берг первым. Черт возьми, он не мог поверить в это… Медленно раскрыв глаза, Генрих немного вышел из неё и посмотрел вниз — его собственный член был выпачкан в крови. В еврейской крови. Такой же красной, как цвет висящего на стене нацистского флага. В этот момент в голове лагерфюрера будто что-то щелкнуло, будто эти кровавые подтеки стали катализатором какой-то внутренней реакции, пробудившей в мужчине первобытные инстинкты. Он навис над ней, с силой, почти до хруста костей, сжал запястья девушки, и начал двигаться в ней, несмотря на то, что она сжималась и не могла никак расслабить мышцы. Сначала Генрих одним резким движением вошёл в неё ещё глубже, сорвав с ее губ очередной вскрик, а затем задал какой-то немыслимо быстрый темп, буквально вколачивая Иду в поверхность стола, ножки которого жалобно скрипели при каждом толчке. — Кричи, — шипел он ей в ухо, свободной рукой безжалостно сминая ее грудь. — Кричи, я сказал! Но Ида лишь могла себе позволить сдавленно стонать и всхлипывать сквозь плотно сжатые зубы. Генрих был не достоин ее криков, а потому она собиралась терпеть до последнего. Ей ужасно хотелось кричать во все горло, выть до хрипоты, стонать что есть мочи от боли между ног, но она не могла позволить себе этого. Не могла позволить, чтобы Генрих наслаждался ее стонами и криками. — Кричи, я сказал! — шипел исступленно мужчина. Берг, которая отводила до этого взгляд, то бездумно скользя взглядом по окну, то по перевёрнутой комнате сзади, задерживая взгляд на висевшем на противоположной стене перевернутом портрете Гитлера, то просто зажмуривая глаза, наконец взглянула на навалившегося всем телом на неё мужчину — над ней нависало почти сумасшедшее от напряжения, с распухшими, будто размытыми, расплывшимися губами и горящими каким-то адским огнём глазами лицо. Не было в этом лице ничего человеческого, давно не было. Наверное, с их последней встречи в краковском кафе… Не выдержав, Ида все же дала немного воли своим чувствам и беззвучно расплакалась. Но самым обидным было то, что хоть она и старалась не стонать, но сама Ида это прекрасно чувствовала, что ее собственное тело предательски реагировало на фон Оберштейна. Несмотря на то, что он творил с ней, весь низ живота скручивало каким-то приятным ощущением, от которого подрагивали ноги и сводило пальцы на ногах — и это перекрывало постоянную ноющую боль в промежности. Стоило ему чуть-чуть изменить угол проникновения и задеть что-то внутри неё, как она непроизвольно выгибалась навстречу ему, вплотную упираясь грудью в его и елозя сосками по ней. Несмотря на то, что ей было чертовски больно и неприятно, ее тело реагировало абсолютно по-другому… Наконец фон Оберштейн заметил текущие по ее щекам слезы, и на его губах застыла отвратительно довольная ухмылка. Слезы были даже ещё лучше, чем крики и стоны, которые девушка пыталась подавлять. Он получал нечеловеческое удовольствие от этого и, казалось, хотел, чтобы это длилось вечно… Припав губами к ее шее, фон Оберштейн начал влажно целовать ее, оставляя темнеющие следы на коже. Ида, пытающаяся отодвинуться от него, запрокидывала голову назад, тем самым лишь ещё больше открывая ему доступ к шее, и он не смог сдержать усмешки. Он сходил от нее с ума. Этот жар внутри нее, невыносимая узкость, в которую так трудно было проникать, эти горящие от стыда щеки, по которым текут слезы, эти следы от его зубов на ее шее — она сводила этим его с ума, заставляя терять контроль над собой. От этого движения его становились все более жесткими, грубыми и более беспорядочными, тело девушки еще сильнее дергалось под ним, а ножки стола все жалобнее и жалобнее скрипели. Но тут же он, толкнувшись ещё пару раз, рвано выдохнул и, выругавшись себе под нос, замер. В этот же момент Штраус стих и комната погрузилась в тишину — тихонько зашелестела по инерции крутящаяся пластинка, с которой слетела игла. Лежавшая с закрытыми глазами Ида сдавленно выдохнула, почувствовав, что ее запястья отпустили, что нависающее над ней мужчина отстранился от нее, а потом и резко образовавшуюся пустоту внутри себя. Тут же по внутренней стороне бедра потекло что-то липкое и тёплое… Девушка так и осталась лежать на столе, лишь только слабо свела вместе дрожащие колени и вытерла слезы с лица. Голова жутко кружилась, затёкшие руки неприятно покалывало, а внизу все ужасно саднило, и потому ей хотелось провалиться сейчас же в ад от стыда, который пожирал ее. Она проклинала себя за то, что позволила фон Оберштейну сделать это с собой. Ей не верилось, что эта пытка наконец-то закончилась. Девушке казалось, что прошло не несколько минут, а несколько столетий с тех пор, как за той проституткой захлопнулась дверь и они с Генрихом остались наедине. Но это был ещё не конец. Воспользовавшись тем, что девушка приходила в себя после случившегося, фон Оберштейн одним резким движением перевернул Берг на живот и, пригвоздив одной рукой за шею к столу, по-хозяйски закинул одну ее ногу на стол, удобнее располагая ее перед собой. Оказавшись прижатой грудью к поверхности стола, которую она тут же оцарапала чем-то острым — видимо, не вся канцелярия до этого свалилась на пол, — Ида хотела было убрать задранное на стол колено, но мужчина не позволил, расположившись между ее ногами, тем самым не давая ей возможность опустить ногу, и надавил на ее шею, впечатывая девушку щекой в стол. Затем с силой шлёпнул по ягодицам. Видимо, его что-то развеселило — то ли затрясшиеся ягодицы, то ли оставшийся на них розовый след от ладони, — но он тихо рассмеялся и ударил снова, оставляя ещё один отпечаток своей руки. — Даже не думай, — ещё один шлёпок, — что я закончил. И снова шлёпок, но теперь ладонь его задержалась на ягодице, сминая ее пальцами и отодвигая в сторону. И снова Ида чувствует, как его член касается ее промежности, игриво трется об неё… Ей показалось, что в этот момент ее затошнило. Не церемонясь с ней, фон Оберштейн вошёл в неё, отмечая про себя, что в этот раз ему уже было легче проникнуть, но она все равно оставалась невероятно узкой внутри, продолжая сжиматься. Этим она чертовски отличалась от лагерных проституток — те легко раздвигали перед ним ноги, подставляя своё разработанное офицерским составом нутро, и в этом не было никакого удовольствия. Но сейчас… То, как Берг сжимала его мышцами изнутри, просто сводило его с ума. Ухватившись второй рукой за ее бедро, мужчина сразу же задал неспешный темп, явно пытаясь растянуть процесс подольше. Ида, отчаявшись, лежала перед ним на столе, подергиваясь всем телом в такт от каждого его толчка. Она уже даже не сопротивлялась — распласталась безвольной куклой, обессилившая, зажатая между тяжелым телом и столом, и позволяла ему делать все это с ней. В этом положении она ничего не могла с ним делать, а потому и не пыталась дать ему отпор. Ему удалось сломать ее не только физически, но и морально. Уткнувшись лицом в согнутые в локтях руки, Берг рвано дышала, чувствуя, как он заполняет ее изнутри, и до крови закусывала губы, моля всех на свете богов о том, чтобы это поскорее закончилось. Она чувствовала, как он пульсирует внутри неё, набухая, как ему там тесно и узко, и от этого хотелось выть. И хоть, по сравнению с первым разом, было уже не так больно, ей все равно было невероятно противно. Ей хотелось кричать, но она терпела, вгрызаясь ногтями в поверхность стола. Генрих, ослепленный этим всепоглощающим чувством бесконечной власти над чужим телом, почти не сдерживал себя. Во рту у него пересохло, в тяжелом дыхании стали слышны хрипы, сжимающие худое тело руки слегка тряслись, мышцы на ногах побаливали от перенапряжения, но он почти не обращал на это внимания. Ведь ему было чертовски хорошо. Это было утомительно, но так приятно и стоило того. Лагерфюрер хоть и не наваливался на неё всем своим весом, но, держа за шею, вдавливал ее в поверхность стола, и Берг почти нечем было дышать из-за того, что он слишком сильно сжимал пальцы. Настолько сильно сжимал, что перед ее глазами плясали темные пятна, в ушах шумела кровь и мир обещал вот-вот померкнуть. Она задыхалась под ним, пока он продолжал вколачивать ее обессилившее тело в стол, от ударов о который ужасно саднило лобок. Наконец Ида услышала, как фон Оберштейн сдавленно рыкнул, дернулся всем телом, чуть не придушив ее окончательно, и замер, с силой впившись пальцами в ее бедро, хрипло дыша. Мучительно медленно он вышел из неё, и снова что-то тёплое тут же потекло вниз по ее ноге. Мужчина отпустил ее, и Ида услышала его приглушенные шаги где-то рядом с собой. Испугавшись, что он не закончил и опять продолжит насиловать ее, она так и осталась лежать на столе. Но время шло, мужские шаги шуршали по комнате, но ее так больше никто и не трогал. Потерпев еще пару секунд, она осторожно приоткрыла глаза. осмотрелась и осознала, что все наконец-то закончилось, окончательно закончилось. Тогда Ида, чувствуя тупую боль внизу живота, из-за которой она не могла свести ноги, медленно села на самом краю стола и сразу же поморщилась — боль промеж ног лишь усилилась, когда она приняла сидячее положении. Ей было противно смотреть на себя — порванный верх платья, оголяющий оцарапанную грудь, на шее горели засосы, юбка смялась где-то выше бёдер, ноги в синяках от пальцев лагерфюрера и ещё залиты чем-то белесым, а ещё выше видны кровавые разводы, — поэтому она опустила голову на трясущиеся руки и стыдливо спрятала в ладонях лицо. Фон Оберштейн сидел в кресле и, с довольной ухмылкой глядя на нее, курил сигарету — от запаха девушку затошнило. Он уже был одет, и единственное, что выдавало в нем то, что он только что жестко изнасиловал Берг на этом самом столе, — его сбившееся дыхание, которое он до сих пор не мог выровнять, и валяющиеся по всему кабинету вещи. — Приберешься тут, — на выдохе бросил лагерфюрер ей и, не глядя в ее сторону, вышел из комнаты, хлопнув за собой дверью. Через пару секунд весь дом сотряс крик Иды Берг. Громкий, отчаянный и полный невыносимой боли.