Быть хорошим

«Я буду хорошим».

Быть хорошим. Нужно быть лучше. Нужно спасать жизни, а не отбирать их, нужно думать о людях. Нужно хотеть жить, просто необходимо, как воздух, любить жизнь, обожать её, боготворить. Жизнь ведь нужна всем, а ты её отвергаешь, так нельзя. Стань тем, кто спасает людей. Обе стороны равноценны, так стань хорошим человеком. Защищай слабых, заботься об обездоленных. Для тебя нет разницы между злом и справедливостью, но так будет лучше. Я буду хорошим, буду… — Дазай, что ты творишь? Осаму ввинчивает лезвие в кожу, ставя точку после слова «Хорошим», и поворачивается к Чуе. Отбрасывает нож, простодушно улыбается и скучающим тоном заявляет: — Вырезаю аппликации. «Аппликации, — думает рыжий, — погоди, полегчает — устрою тебе аппликации». Накахара думает с секунду, скрестив руки на груди, а потом кивает собственным догадкам: — Опять травился. — Только обезболивающими. На этот раз, не превышая рекомендуемую дозу. — Хочешь сказать, что ты ещё и трезвый? — Абсолютно. — и взгляд у Осаму, чёрт его дери, действительно чист. — С чего ты вообще решил, что… Чуя бросает в Дазая полотенцем, попадает ему в лицо и тем самым заставляет его умолкнуть. — С тебя кровь стекает, как со свиньи на убое, — он проходит мимо самоубийцы и забирает нож, небрежно брошенный в умывальник, — сам потом пол отмывать будешь. — Какой ты заботливый. В любом случае, моя квартира, не впервой здесь кровью мазать… — Заткнись. От выходок Осаму уже не тошнит, не дрожат руки, не щипает глаза, — от выходок Осаму глотку распирает разрастающаяся пустота. — Я оставил тебя всего на час. На час! — Чуя не глядя выцепил из ящика бинты, вату и спирт, броском вернув нож в раковину. — Ты, сука, спал, когда я уходил, причём медикаментозным, мать твою, сном! — Медикаментоз… А, ты про снотворное? — Дазай сел прямо на пол, заляпавшись уже успевшей остыть кровью, — Это пустышки. Я наклейку от снотворного на другую банку прилепил и делал вид, что сплю, чтоб ты не закатывал очередную истерику. Осаму тянет руки к бинтам, но по ним ударяют небрежно ладони в перчатках, и Накахара садится на корточки рядом. — Какой повод в этот раз? — Число красивое — седьмое седьмого месяца… Рыжий хочет заткнуть бинтованного вспышкой боли, приложив к свежему порезу проспиртованную ватку, но Осаму и бровью не повёл. Надо бы проверить, что там у него за обезболивающие… — А как же прекрасная дама, двойное утопление?.. — Я ещё не определился со способом, — бинтованный обмякает, позволяя Чуе спокойно обработать рану, — но утопление — хороший вариант… Однако ты всё равно ошибся. Накахара вскидывает бровь, и Дазай, не глядя на его лицо, а просто зная, какая гримаса последует после подобной фразы, отвечает: — Это не попытка самоубийства. Накахара хихикает: — А когда я пули перенаправляю в людские головы — я не убиваю… — Ужасный пример. — рыжий в ответ закатил глаза, — Я просто предавался воспоминаниям. Чуя настораживается, медленно опускает взгляд на порез и стирает подступившую кровь.

«Я буду хорошим».

— Ты что, оху… — Последнее, о чём просил Ода. — Вряд ли он намекал на шрамирование. Осаму непроизвольно стискивает кулак от подступившего к горлу отвращения, и Чуя, скорее рефлекторно, неосознанно, кладёт вторую руку ему на плечо. Шатен медленно переводит взгляд на внимательное лицо напарника и выдыхает, со стуком откинув голову на стенку позади: — Хочешь — назову всё это проявлением нонконформизма. Все хотят жить, а я, вот незадача — ни капли. «Что бы там Ода ни завещал, — договаривает Осаму про себя, — от отвращения к жизни я уже не избавлюсь». — Никогда. — Дазай не замечает, как сказал это вслух. Странно, но рыжий промолчал, продолжив возиться с его предплечьем. — Я вчера по делу приходил, — решает вырвать бинтованного из потока мыслей Чуя, — пока откачивал тебя, забыл рассказать. — Я весь — внимание. — Мори просил твоей помощи. Какой-то преступный синдикат портит Мафии жизнь уже полмесяца, воруют по-крупному, видимо опытные, а поймать этих засранцев у нас не получается. Недавно весточку прислали, о переговорах, — Накахара залез в карман брюк и выудил оттуда бумажку, — дата, время и место здесь. — По какому поводу переговоры? — Меня в детали не посвящали, — фыркнул рыжий, — но судя по всему, они хотят раздел территорий с Мафией. — Самонадеянно. — И глупо. — А для чего вам я? — Требуют встречи лично с Главой, но как выглядит Мори, они, судя по сведениям агентов, не в курсе. — И я должен прикинуться Боссом? — Осаму хитро усмехнулся и потёр наконец перемотанную руку, — Забавно. В такие игры я ещё не играл… Но Мори забыл одну маленькую деталь: я уже не в Мафии, мне-то какая выгода? — Хватит выпендриваться, будто ты не знаешь, Дазай. — Чуя поднялся, — С кем Агентство в состоянии заключить договор о ненападении: с Мафией или с хрен знает кем, которым вы будете явно мешать? — Хорошо, хорошо, — бинтованный поднялся и нетвёрдой поступью прошёл до двери, на ходу разворачивая бумажку, — я должен идти один? — Говорят, явиться можно только с правой рукой, не больше. Я пойду с тобой. — Отлично. Что ж, времени ещё навалом, — бросил он через плечо, улыбаясь, — может, чаю?

***

Место встречи было выбрано до зубного скрежета смелое: прямо в порту, на том месте, где обычно Мафия принимает поставки оружия. Чуя матерился, плевался и едва не рвал на себе волосы: что ж за уроды такие им попались, раз бесстрашно суются на территорию самой крупной преступной организации Йокогамы, да ещё и смеют носы казать, а не стыдливо подворовывать у мафиози? — Ты представляешь, на прошлой неделе они спёрли у нас из-под носа три контейнера с контрабандой! Три, и при этом ни единого следа эспера! Эти чёртовы люди… На десятую фразу, начинающуюся с гневного: «Нет, ну ты только вдумайся…», «Да как они смели…», «Ну ты представляешь…», «Да как им только в головы пришло…» Дазай даже кивать перестал, не то что слушать или делать вид, будто слушает, но Чуе и отрешённой мины Осаму хватало с головой. Жужжание Накахары рядом через время утихло, и бинтованный, облегчённо выдохнув, глянул на напарника, рыщущего по карманам в поисках сигарет. Они стоят тут уже битый час, и дело не в том, что так сильно опаздывают переговорщики: самоубийца успел вытрепать Чуе нервы настолько, что тот выволок шатена на улицу, дабы не разнести его и без того ветхую квартиру. — Вот скажи, на кой хрен ты меня довёл? — Довёл до места встречи? — Не беси меня, Дазай. — Что ты, Чуя, — Осаму лучезарно улыбнулся, — и в мыслях не было! Ты ведь так страшен в гневе… — Нравится получать по лицу? — Думаешь застать меня врасплох? Чуя потёр кулак, явно заведясь: — Хочешь проверить? — Возможно, дело не в самом избиении… — Осаму скучающе провёл взглядом по глади воды прямо перед ними, — А в том, что ты слабо бьёшь, вот и не успеваю испугаться… Накахара вовремя одёрнул себя и не позволил бинтованному манипулировать его недовольством: — Может, ты просто признаешь, что мазохист? — Я не мазохист. — Но тебя же это возбуждает, нет? — Боль? — Дазай засмеялся почти истерично, — Ты ошибся. — За тупого меня не держи. — Не держу, — глаза у бинтованного удивительно правдивые, — но ты действительно ошибаешься. Я всё ж по людям, а не по увечьям. — Удивительно. Скажи ещё, что на тебя хоть какая-то женщина в здравом уме повелась — я посмеюсь. — И женщины, и девушки… — Осаму игриво ухмыльнулся, — И не только женщины и девушки… Накахара наклоняет голову: — Достоевский? Дазай несколько раз удивлённо моргнул и искренне возмутился: — Да как тебе только в голову пришло! — Чуя пожал плечами, и бинтованный, тяжело вздохнув, продолжил: — Возбуждающего в Фёдоре мало: он иногда насилует мне мозг, а я не люблю быть жертвой. Чуя фыркнул, воровато оглянулся и прижался к стене, всем естеством показывая своё нетерпение, хотя переговорщик задерживается на жалких десять минут. «Но садист и псих однозначно я, — думает с усмешкой Дазай, наблюдая за рыжим, — Как дитя малое, хлебом не корми, дай человека по асфальту размазать». Дазай вывернул шкаф и выудил из вороха старых вещей чёрное пальто в пол. Вообще, он купил его на распродаже, чтоб ходить в чём-то по квартире, когда совсем холодно станет, но предмет гардероба смотрелся вполне сносно. Бинты Чуя порывался снять, чтоб убрать из образа Осаму самую приметную его черту, о которой могли знать враги, но самоубийца наотрез отказался, так что его насильно втряхнули в гольф с высоким воротом, на котором красовалось туже обычного затянутое боло. Даже Накахара про себя подметил: смотрелся бинтованный солидно. На тринадцатую минуту меж контейнеров наконец появляется человек в костюме: лысый мужчина, явно уставший от разборок, лениво докуривал свою сигарету. Он бросил взгляд на напарников, точно понял, что именно они его ждут, но с места не сдвинулся, только сделал более торопливую затяжку. — Нагло, — с эфемерным восхищением утверждает Дазай, — он явно уверен в своём превосходстве. — Ничего, его уверенность быстро улетучится, когда я хорошенько ему врежу. — Подожди, может, он правда хочет поговорить. Обиженное: «Да пошёл ты» Осаму игнорирует, выходит из тени контейнера и, скрестив руки на груди, припадает к стене. — Может, это не он? — Может, он просто охренел? Кажется, мужчина это услышал: повернув к ним голову, он сделал последнюю затяжку и бросил сигарету на асфальт, притоптав её носком ботинка. Он неторопливо двинулся к напарникам, и Осаму точно убедился, что они не перепутали прохожего, и перед ними тот самый член другого синдиката — это Дазай понимает по отсутствию фаланги на мизинце левой руки. «Видимо, он провинился и наказал себя. Прямо настоящий якудза, какое почтение традициям». Бинтованный заглядывает в бумажку, напоминает себе имя уже успевшего подойти к ним агента и поднимает на него снисходительный взгляд: — Итак, значит, вы и есть Мамору? — Надо же, вы и имя моё знаете, господин.? — Огай Мори. — Огай Мори. — мужчина оглядел Дазая с ног до головы, — Хорошо сохранились: я представлял вас старше. — А я вас — тактичнее. — Что ж, теперь, когда мы обменялись первыми впечатлениями, я могу перейти сразу к делу: Мафии придётся смириться с нашим… Близким соседством, так или иначе. Начинает неаккуратно, бьёт сразу в лоб: Осаму удивлённо вскидывает бровь от такой самоуверенности и выпрямляется: — Предположим, я пропущу мимо ушей то, с каким неуважением вы относитесь к самой крупной организации в городе, — голос у бинтованного до того сейчас низкий и спокойный, что переговорщик переминается с ноги на ногу, выдав своё волнение, — на первый раз. А теперь уточните, почему бы нам просто не уничтожить вашу группировку, пока она мала? — К этому мы ещё вернёмся. Как и к вопросу о нашей величине. «Что-то ты не похож на дипломата, правдоруб ряженый». — Если к этому мы ещё вернёмся, то для чего мы встретились сейчас? — Для предложения о сотрудничестве. — Сотрудничестве?! — не сдержался Накахара и тут же прикусил язык, понимая, что сейчас выглядит не лучше горе-переговорщика. — Верно, — остался спокоен мужчина, — к тому же, мы хотим заключить сделку о разделе территорий с Мафией. Вся Йокогама нам ни к чему: достаточно разделения порта. Осаму не сдержался и прыснул, осклабившись. Спрашивать, как он представляет себе поставки оружия на урезанную территорию, он не собирается, ведь внятного ответа, судя по всему, не получит. Показывая своё превосходство, Лже-Мори расслабленно прячет руки в карманы и глядит снисходительно на мафиози: — А наглости вам не занимать… Что, если откажемся? — Боюсь, в противном случае нам придётся решать вопрос иначе. «Если сейчас глава их организации не прилетит верхом на драконе, амбиции группировки придётся размазать вместе с переговорщиком». — А с чего бы Мафии, — Чуя гордо выделил название организации, — сотрудничать с шайкой воров? Дазай незаметно закатил глаза, поймав себя на мысли, что стоило заклеить Накахаре рот перед выходом на улицу. — Шайкой воров? — надменно хмыкнул переговорщик, — мы, скорее, команда изобретателей. И имеем весомый аргумент перед эсперами Мафии. — Например? — красный ореол, обрамляющий Чую, заставляет явно испугавшегося мафиози прикусить язык. Неужели они не знали, что вся верхушка — эсперы? — Против тебя тоже кое-что найдётся. Мужчина тянется к оружию, заводя переговоры в тупик, и Осаму удостоверяется, что он никакой не дипломат, а неумело прощупывающий почву силовик. Свои догадки он подтверждает, осмотрев его ещё тёплый труп: хоть Чуя и размозжил бедолаге голову, по татуировке с собакой Фо, доходящей аж до пояса, бинтованный распознал бывалого члена мафии, преданного своей группировке. Даже жаль, что такая красивая кондзёу попросту сгниёт вместе с телом. «Надо бы подбросить Мори идею срезать её и сохранить. Произведение искусства, как никак». Остаётся слишком много вопросов. Он блефовал, говоря об оружии против эсперов? Мафиози он, или, как сам себя назвал, изобретатель? Признаков учёности на одутловатом лице самоубийца не заметил, зато на пиджаке горе-переговорщика Осаму что-то нащупывает, и затылок неприятно холодеет: — Звони Мори, — бросает Дазай из-за плеча, выдёргивая из-под воротника убитого прослушку, — пусть высылает подмогу, сейчас бойня начнётся. — Чт… Осаму поворачивается, ошалелый, на звук выстрела. Пуля застала Чую врасплох и насквозь пробила его плечо. Глаза у рыжего круглые, со звериным испугом в сузившихся зрачках, а тело неожиданно лёгкое — падает наземь, делает ловкий перекат и оказывается за погрузчиком. Моментально сообразивший Дазай выхватывает из-за пояса пистолет и следует за Накахарой, пытаясь найти нападавшего. Вокруг — тишина, противник и звука не издаёт. Плохо дело. Накахара сквозь зубы грязно материт весь свет, мафиози и даже самого Осаму, привалившись к колесу погрузчика. Бинтованный склоняется над ним, бессовестно лезет в рану задрожавшему от боли рыжему пальцем, чтоб остановить кровь. — Сука, я же говорил, что эти ублюдки… — Тише, — тон у шатена родительский, — говори поменьше, а то кровью истечёшь. Слышен топот: это остальные члены синдиката подоспели на подмогу своим. Самоубийца вздыхает и наклоняется непотребно близко к лицу Чуи, чтоб шепнуть: — На счёт три, — тихо говорит Осаму, и рыжий кивает, — раз, — он отпускает рыжего и краем глаза замечает, что прямо за машиной не меньше десятка агентов, — два, — самоубийца коротко оглянулся и отполз чуть назад, — тр… Накахара команды не дожидается: его силуэт тут же вспыхивает, и резкий энергетический скачок отбрасывает машину с такой силой, что её сминает на манер лопнувшей консервной банки, под которой расползается красное месиво из рыбы в томатном соусе. Правда, глаз, покатившийся по асфальту, едва ли смахивал на рыбий. Чуя подлетает вверх, утаскивая за собой два грузовых контейнера, и зависает в воздухе, ища врага. Осаму зачарованно глядит на Накахару и видит, что пару капель крови, вытекшей из раны, зависают подле рыжего, что бусы на утопленнице, парящей в воде. Манящее зрелище, такое привлекательное, что Дазай забывает о необходимости найти укрытие. Один из контейнеров летит куда-то вперёд, самоубийца не видит, куда именно, но судя по воплям, Чуя метко целит во врага. Он напоминает коршуна: взгляд цепкий, движения рваные, и он весь — жажда убийства. Почувствовав что-то, рыжий разворачивается всем телом, как вдруг — выстрел. Хочется смеяться: пули-то Чуе нипочём, а эти бедолаги даже не в курсе! Разъярённый Накахара замахивается вторым контейнером и… Роняет его. А после сам падает, вслед за ним. У бинтованного от испуга на секунду парализует всё тело, а истерически заметавшийся ум не в состоянии воспринять происшедшее как реальность: только что на его глазах случилось невозможное. Дазай не позволяет себе промедления и бросается туда, куда только что с жутким шлепком приземлилось тело рыжего: он упал на крышу контейнера, благо, было невысоко. Осаму согласен благодарить Провидение за то, что ящик не перевернулся, раздавив своим весом ставшего вдруг совсем беззащитным Чую, и залезает за ним, едва не споткнувшись о вывалившееся из контейнера оружие. Прикрывая собой не шевелящегося Накахару, он целит из пистолета туда, откуда раздался роковой выстрел, но никого не видно. — Но как?! — спрашивает сам у себя бинтованный, не переставая искать взглядом стрелявшего и потихоньку стаскивая рыжего вниз, — Гравитация… Напарник молчит: шокированный, он лежит с широко распахнутыми глазами и по-рыбьи хватает ртом воздух. Видимо, его оглушило. От ещё одного пулевого ранения, от удара спиной при падении, или под дых от уязвлённой гордости, непонятно. Когда он спрыгивал, подле уха свистнула пуля, и Осаму, едва не уронив Чую на асфальт, хлёстко ударил его по щеке. — Если хочешь жить, отдуплись немедленно! Ещё удар, и только тогда взгляд, упёртый в никуда, немного трезвеет. Дазай слышит ещё один выстрел, на этот раз, с другой стороны. Оглядывается и понимает: они окружены, но враги ещё не решаются вылезать из укрытия, только припугивают, зловещими тенями выглядывая из-за контейнеров. — Чуя, они здесь. — Ск… — Накахара закашлялся, и только сейчас бинтованный понял, отчего ладоням так горячо и скользко, а рыжий бледен, — сколько? — Сам не перестреляю. — Только не говори, что… — Да. — Блядь. — Веришь мне? Накахара не отвечает: стаскивает перчатки зубами, уже начиная бормотать: «О, дарители мне тёмной немилости…» и грубо отталкивает Дазая. Порча пламенеет, ползущая вдоль шеи к щекам безудержным сгустком ярости. Кровь обрамляет силуэт пробудившегося бога, заостряется на манер шипов и разлетается в стороны, едва не задев успевшего припасть к земле самоубийцу. Арахабаки по-звериному рычит, ореол красного поглощает помятый контейнер, поднимая вместе с лопнувшим металлом и скрежетнувшие об асфальт винтовки, а с ним поднимается и сам эспер. Очередной выстрел застревает в ауре разгневанного бога, и тут же, как по команде, тени по периметру вскидывают оружие, а шквал пуль тех, кого не убило до этого кровавыми снарядами, достигая цели, обращается против хозяев. Перепуганные вопли выживших сменяются натужным хрипением, автоматы падают из скрюченных в предсмертной судороге рук, и вокруг кровь, кровь, кровь. Над головой грохочет полубезумный хохот: Арахабаки, ощерившись на манер поглощённого азартом кота, высматривал добычу — человека, чей патрон застревал в гравитационном поле бога и пробивал насквозь людское. И вот предательски блеснуло меж контейнеров дуло диковинного пистолета, вот бог, едва не упустив его из виду, мечет в него свой главный снаряд. Столкнувшись с телом, железный ящик едет вперёд несколько секунд, и по дорожке из крови, тянущейся за ним, рассыпаются пистолеты, винтовки и даже ножи. Почти что алый ковёр пред алтарём, почти лепестки роз, почти что благовония, а не смрад крови и содержимого лопнувших кишок. Божество закашливается и резко опускается вниз, едва удерживая оболочку на ногах. «Ничего, — успокаивает себя Дазай, подкрадываясь к не замечающему его богу со спины, — проспится и регенерирует, как и всегда». Арахабаки хочет взмыть в воздух снова, но его останавливает вскрик: — Эй, коротышка! Два бельма удивлённо округляются: он узнаёт бинтованного и хочет смыться, прекрасно зная, чем всё сейчас кончится, но самоубийца, пользуясь секундой замешательства, схватил брыкнувшееся божество за руку и рванул на себя. — Хватит, — Осаму удерживает задрожавшего от напряжения Чую за плечи, чтоб он не упал, — отдохни. Накахара бессвязно что-то мычит, не в силах связать и двух слов. Он в ужасе: что-то не так. Что-то пошло не по плану, он чувствует это! Конечности немеют, и рыжий весь превращается в груду костей, одежды и безграничной усталости. Всё не как обычно. Он должен подать знак, должен предупредить бинтованного, но язык не слушается. Ему шепчут в ухо: «отдохни, успокойся», но как тут быть спокойным, когда тело боле тебе не подчиняется?! Страшно. Он понимает, что раны не затягиваются, а разум попросту отключается. Засыпая, Накахара слышит, как смеётся злорадное божество. Раньше Чуя падал без сил, когда Арахабаки отступал, изгнанный прикосновением Дазая, и отсыпался пару часов, а как только просыпался, чувствовал только лёгкую крепатуру, головокружительную эйфорию (вновь он был на высоте!) и желание обмыть победу. На этот раз Чуя не проснулся. Его нашли, лежащего без сознания подле управления портом, где его оставил Осаму, не то чудом, не то стараниями Арахабаки, не истёкшего кровью. Сперва Чуя думает, что загремел в тюрьму для эсперов: он слышал от Дазая, что там белым-бело, пусто и безжизненно. Хотя едва ли в тюрьме такие громадные площади: пространство вокруг кажется бесконечным и вовсе не похоже на камеру: ни отличия пола от потолка, ни чётких границ стен, какая-то оптическая иллюзия, воплощённая лихорадочным бредом архитектора. Над ним внезапно грохочет голос, громкий и бьющий по ушам настолько, что он даже не может понять, кому он принадлежит: — Что с ним? Слух режет усталое: — Кома. — Да ты охренел там, что ли?! — разгневанно крикнул Чуя, упёршись взглядом в белизну пространства перед собой, — Какая ещё кома, твою мать?! «Не может такого…» — Быть. Хочется перепугано взметнуться и пробежаться по комнате, но ни ног, ни рук, ни туловища он не чувствует. Хочет посмотреть вниз и не знает, повернул ли вообще голову или он видит сейчас всё и сразу. Его должно затошнить, но тело не реагирует, а мысли взваливаются одна на другую бесформенной кучей, не позволяя трезвому рассудку проявить себя хоть на секунду. Стены (а стены ли это вообще?) слепят своей белоснежностью, и все ещё существующие думы превращаются в туман. Нужно что-то придумать, но как, если ты — сгусток мыслей на дне беспокойного разума? — Дазай? — решается подать голос Чуя, не веря, что его услышат, — Дазай, вытаскивай меня отсюда! Твою мать, твою мать, твою… — Ты не поверишь, какую гидру мы задушили! — Накахаре физически больно от громкого голоса, — Из-под контейнера рука скрюченная торчала, сжимающая то, что тебя уложило, так что оружие уцелело. В тебя стреляли из самодельного пистолета, хотя выглядел он, скорее, как бластер из дерьма и палок, — Осаму хихикнул, — а в остальном сплошная фантастика! Он пробивает гравитационное поле с той же лёгкостью, что банку желе, ты представляешь? В ответ — ровный писк пульсометра. Бинтованный опирается локтями на кушетку и заглядывает в лицо Накахары: — В тебя выпустили разрывную пулю, — голос хрипит, и Дазаю приходится откашляться, — и в экспансивной полости нашли остатки смеси ядов и какой-то металлической примеси, которая, видимо, расхреначила твоё гравитационное поле, а яд отправил тебя в кому. И если совсем честно… На вопрос, что тебя ждёт, все врачи пока только пожимали плечами. Писк, оповещающий о том, что у Чуи ещё бьётся сердце, бьёт в голову на манер колокольного звона. В пульсометр хочется всадить всю обойму и пинать его, затихший, по коридору, пока от этой блядской пищащей коробки не останется только полторы простреленных платы. Осаму делает глубокий вдох, выдыхает и заставляет себя убрать гримасу отвращения ко всему вокруг с лица. — Эй, Чуя, — Накахара чувствует какую-то странную тяжесть на своей руке, — если всё, что форсируют про комы — правда, и ты слышишь меня… — давление на руке становится очевиднее, как если бы её сжали, — Кончай уже прикидываться мебелью, а то я со скуки помру. — А то мне накроют лицо подушкой, ты хотел сказать, — пробормотал Чуя и прислушался, будто надеясь, что его услышат, — или введут воздух в вену, чтоб не тратить ресурсы на бесполезные растения, если я тут уже долго. Кажется, Дазай в тот день ушёл ближе к вечеру. Или он отходил совсем ненадолго, и вернулся вновь не утром следующего дня, а через минуту? Рыжий растерял счёт времени, не знает даже, находится он в таком состоянии сутки, двое, неделю или месяц. Он периодически слышит голос Дазая, но с каждым днём (часом? Минутой?) он блекнет, становится тише, точно бинтованного посадили за плотную ширму и заставили говорить. И Накахара выпадает из жизни, замкнувшись в себе в самом что ни на есть прямом смысле этого слова. Он себя не контролирует, ведь что такое, в конце концов, маленький глупый человек пред величием чертогов подсознания, пускай даже собственного? Для Осаму время — самая страшная пытка. Он сперва навещает коматозного, а потом практически поселяется в палате, за месяц начиная пугать своим видом медсестёр. Он продекламировал Чуе вслух всё пособие по самоубийству для чайников, перечислил все способы, которые попробовал, почерпнув со страниц наподобие кулинарных рецептов, научился пускать дымные кольца, свешиваясь из окна больницы. Успел возненавидеть спокойное выражение на едва не родном лице. Пару раз плакал, шепча лихорадочно что-то о своём прошлом и том, какое туманное у него будущее, один раз напился, и его даже выгнали из палаты, так что он спал на скамье во дворе, а потом ещё две недели шмыгал простуженным носом. А Чуя всё думал, что он в коме от силы три дня. По белой комнате хочется пройтись, постучать по стенам, проверить, есть ли они вообще, эти стены, послушать, как они звучат, можно ли пробить их, если хорошенько ударить. Столько вопросов и так мало возможностей. Какое оно, это белое пространство? Мягкое на манер комнат психушек, как в кино, вязкое, мерзкое и едкое, как клей, или металлическое, ледяное, остающееся болью в бессильно стучащих по ним костяшкам? Время здесь идёт так же, как и везде, или кома длится уже полгода? Как мерзко, страшно и больно. Помимо прочего Чуя стал слышать монотонный шёпот, будто ребёнок читает взахлёб книжку, не замечая, как начал бубнеть её вслух. На первых порах он старался вслушаться, но уже через полчаса (на деле же пару дней) сдался, смирившись с ним, как с данностью, хоть и было дико интересно отыскать владельца голоса. — По-моему, я в полном дерьме, Осаму. Знаешь, почему? — времени на ответ он уже не даёт, ведь даже не в курсе, находится ли сейчас самоубийца с ним, — Потому что забыл твою мерзкую рожу. Ох, Скумбрия, как же тебе вломить хочется, если б ты только знал… Любая боль предательства, всякая агония, казавшаяся рыжему предсмертной, становится рудиментарной перед тем, что он испытывает сейчас. Непобедимый гравитационный эспер, которому было плевать на всё, чего так боятся простые смертные люди, пал, аки вшивая псина, пристреленный из самодельного пистолетика. Стыд. Минул день или пару часов. Он может только гадать, но судя по всему, Осаму сегодня спал в больнице, и лишь когда он проснулся, тяжесть, к которой успел привыкнуть Чуя, вдруг исчезла с руки. Слышно, как скрипнул стул, на котором сидит бинтованный, и тут он услышал голос Коё, но разобрать то, что она говорит, отчего-то было трудно. Всё, что Накахара понял, так это то, что она болтала без умолку о работе, вплетала иногда в свой монолог слова поддержки, и, хоть она обращалась к самоубийце, поглаживала руку коматозного. — Спасибо, Коё, — заговорил Дазай, — за то, что просветила. — В чём это она тебя просветила? — заинтересовавшись, вклинивается в разговор рыжий, не имеющий боле голоса. Он напряг всё своё естество, или то, что ему оставило парализованное тело, и вслушался. — Оставь, Дазай, это мелочи. — Накахара визуализирует её образ и представляет, как она игриво прикрывает лицо веером, — Всё равно этим болванам осталось жить не больше одного дня, Мори об этом позаботится. Сегодня ночью к их убежищу пошлют маленькую армию. — Целую организацию за одну ночь? — Осаму хмыкает и по-хозяйски закидывает ногу на ногу (Чуя уверен, что именно это он и сделал), — Боюсь, такое было под силу только Двойному Чёрному. — Не зазнавайся. Кто знает, может скромная сотня мафиози побьёт ваш рекорд. — Сотня?! — у Накахары могли бы сейчас волосы встать дыбом. — Это же объявление войны. — ох, расхохотался бы Дазай, знай он, что произнёс это хором с рыжим, и разница была у них лишь в тоне: у коматозника — поражённый, у Осаму — снисходительный. — Они задали хороший старт, но бронёй из поддержки других синдикатов не обросли. Как и мало-мальским стратегическим умом, — надменно произносит Озаки, — так что Чуя будет отомщён без угрозы для Мафии. — Отомщён, — фыркает вышеупомянутый, — не убили же меня, в самом деле… — А ещё нам бы не помешала твоя помощь, Дазай. — Я угадаю: главу вы не нашли? — Верно. — Нет, разбирайтесь с этим сами. — Это приказ Босса. — Ты забываешься, сестрица, — ядовито цедит Осаму, — я больше не в Мафии. — Как угодно… Дальше Накахара не слушает, и проблеск разума прерывается: что-то отвлекло рыжего. Пространство неожиданно обретает метраж, хотя Чуя и думал, что оно неисчислимо, что комната эта одновременно гигантская и вместе с тем микроскопичная, но высота чёрной фигуры, зловеще глядящей на него с, навскидку, метров ста на том конце его разума, рушит все представления об окружающем мире. Он бы списал всё на какую-нибудь фантасмагорию, отмахнулся небрежно, как от очередного страха, который следует побороть, но тень делает шаг вперёд. Тут же ещё один, осторожный, ещё, чуть поувереннее, и она неизбежно растёт, приближаясь, а деваться Чуе некуда, и он смотрит, остолбеневший, пока силуэт не обретёт черты… — Пошёл вон. Голос обманчиво твёрд, но Накахаре страшно до оседающего грузом на плечах безумия. Он не может смотреть на свои руки, но уверен, если б вышло — они тряслись бы, расходились по швам от напряжения, он бы видел, как лопаются сосуды и расцветают хиганбаной на покалеченной коже гематомы. Тень останавливается прямо над ним — Арахабаки в диковинной росписи Порчи, силуэт прерывистый, как шумы на телеэкране, размыт, величав и до одури страшен. Он что-то шепчет, одновременно тихо и оглушительно, будто Чуя стоит под не отгремевшим своё колоколом, и становится так страшно и мерзко, что он не в силах боле вымолвить ни слова. Глаза закрыть невозможно — он смотрит на чёрный провал лица в змеящихся полосах-иероглифах на одному божеству известном языке, хочет разорвать глотку истошным воплем, заплакать или ударить, но он не может ничего. Ему остаётся только всепоглощающее бессилие и ужас, заморозивший даже сердце. — Я скачал на ноутбук немного твоей любимой музыки, — бормочет не подозревающий о подступившем ужасе Накахары Дазай, глядя в монитор (Чуя думает, что он только что спровадил Коё, но тот разговор был неделю назад), — давай вместе послушаем, что ты там готов горланить, как напьёшься… Играет джаз. И силуэт перед лицом перестаёт мельтешить, а полосы Порчи боле не шевелятся. Арахабаки замер. Испуг? Секунда перед нападением, не то длящаяся всего миг, не то растянувшаяся в вечность? Чуя не знает. Мелодия, звучащая удивительно ясно и громко, как доселе не звучал ни один голос, обволакивает и забирает растущую панику, внушает, что монстр пред глазами — не более, чем скалящийся пёс, чья цепь слишком крепка, чтоб её сорвали. Однако переставший бояться обезумевшую псину и сам не замечает, как его глотку вскрыли желтоватым клыком. Переставший бояться пусто глядит стекленеющими глазами на пасть, пережёвывающую вырванную трахею. И наконец пугается, когда осознаёт свою смерть. Кажется, прошёл день, хотя мелодия только что подошла к концу, и рыжий наконец понял: Арахабаки нигде нет, и шёпот стих. Только тихий, зловещий смешок откуда-то издалека, который он услышал, как только сыграла последняя нота. Чуя может поклясться, что стены стали немного темнее. Сегодня Накахара слышал два голоса. На один раздражался, скорее рефлекторно, от другого же хотелось собраться, привести себя в божеский вид перед тем, как услышать его. Дазай разговаривал с Мори. Голос мафиози отчего-то бьёт набатом, тревожит сердце, оглушает конвульсирующий разум, а бинтованного — успокаивает, даёт какую странную, эфемерную надежду. Сейчас он слышит, как Огай спрашивает у Осаму: — А тебя с работы не погонят? Ты тут уже почти прописался. — Упиваюсь чувством своей безнаказанности: какой дурак выгонит такого ценного сотрудника, как я? — Скорее ты упиваешься чувством собственной угрозы, ведь любой дурак, что захочет тебя выгнать, не досчитается десятка пальцев. — Пальцев… — Дазай хмыкает, — Я уже не тот, что прежде. Да и я не идиот, чтоб соваться к Фукудзаве. — Что ж, раз ты так считаешь… — Мори будто смиряется с неизбежным, улыбнувшись в ответ на хмыканье Осаму, оценившего шутку, — Пусть будет так. — Так что это было? — Что «это»? — Организация. Я осмотрел в тот день парочку тел, вернее, то, что от них осталось: у некоторых были натуральные кондзёу, как у настоящих якудза, другие смахивали, скорее, на недавно сидевших, третьи и вовсе на новобранцев. — О, ты об этом. Помнишь, как мы отвоёвывали порт, без которого нас чуть не оставил предыдущий босс? — Когда он продал его другому синдикату, чтоб заручиться их поддержкой? Это было лет восемь назад. — Верно. Так вот те, кто выжил в той суматохе, были членами крупной банды, почитающей традиции якудза и поклявшейся отомстить за убийство их оябуна в той битве. Если ты помнишь, мне тогда пришлось ненадолго скрыться, так что они не знали ни как я выгляжу, ни как меня зовут. Мы считали, что перебили всех, но, судя по всему, они долгое время были разрозненны: на тех, чьи лица Чуя не размозжил, мы нашли досье: большинство пыталось жить нормальной жизнью. — Но потом их завербовал новый подающий надежды синдикат… — Именно. Отсюда очень разношёрстная группа, прекрасные боевые навыки и наглость, ведь те, кто были раньше рядовыми, быстро поднялись по иерархической лестнице благодаря своей жестокости, а также… — А также полное отсутствие стратегического подхода… Выяснили, кто глава той организации? — Какой-то безымянный преступник. Кое-как нашли его досье — головорез и пьяница с раздутыми амбициями, пленил учёного, чьё тело мы недавно нашли в их предполагаемом штабе. Позавчера он и сам исчез. Мы считаем, что залёг на дно. Или спился. — Не думал, что он чья-то пешка? — Если и так, это уже не моя проблема. — Я чего-то не знаю? — Много чего. Скажу только, что тебя это не касается и угрозы Агентству эти горе-мафиози не представляют. Если, конечно, кто из них не выжил и вот-вот позарится на вашего Тигра… — Ацуши немного подустал от того, что всякая шваль хочет его продать подороже. Хотя кажется, что тон у Мори всё ещё спокоен, в нём слышится затаённая угроза: — Всякая шваль? Почти обидно, знаешь ли. Дазай хмыкает и они недолго молчат, прежде чем Осаму кивает на рыжего: — Что с ним? — В серой зоне. — Это что-то на врачебном? — Мори кивает догадке шатена, — Овощ? — Пока нет, но он близок. Уже три месяца без улучшений, если так продолжится… Три месяца. Слова ударяют под дых, и слушать их обоих больше не хочется. Чуе на сегодня хватило по горло. Тень рокочет прямо над головой, предвкушая скорую победу, и нить пульса немного учащается. — Не с тем ты, паскуда, связался, — предупреждающий шёпот Накахары куда страшней самого истеричного крика, — ты либо будешь жить и не дёргаться, пока я не захочу тебя выпустить, либо подохнешь со мной в обнимку, ты это понимаешь? Шёпот резко стихает, и тишина ударяет по ушам сильнее громкого хлопка. Божество извивается, утратив на секунду форму, и собирается обратно уже с наклонённой в жесте заинтересованности головой. — Конечно, не понимаешь, — разочарованно приговаривает Чуя, — ты хуже собаки. Реагируешь на интонации, а не на слова, и слушаешь сейчас только из-за того, что я устал тебя пугаться. Арахабаки смотрит до того пристально, что рыжий в очередной раз пытается опустить голову, чтоб посмотреть, есть ли у него тело. Божество издаёт низкий рокочущий смех, явно зная о подсознании Чуи намного больше, чем он сам, и это нестерпимо бесит, до белых пятен перед глазами. Правда пятна эти — два бельма в очах забавляющегося бога. Засмотревшись, Накахара, будто поддавшись гипнозу, пропускает несколько суток. Состояние ухудшилось. Он понимает, что наступило утро, когда слышит, будто вдалеке, как знакомо скрипнула дверь его палаты, и из глубины комнаты раздалось убитое: — Доброе утро, — самоубийца кивает головой, здороваясь, будто Накахара его видит. Дазай подходит к рыжему, на чьём лице умиротворение граничит с мертвенным, становится перед кушеткой, и долго молчит, не то не решаясь вымолвить ни слова, не то стараясь найти в коматозном признаки сознательности. Тишина меж ними повисает удушливая, и чёрт с ним, с Чуей, замкнутым в пучине собственного разума, он ведь не чувствует неловкости, правда? И не слышит, наверное, а произнести важные слова, назвать причину своей тревожности, Осаму всё равно не может. Решив хоть как-то нарушить собственное молчание, он заходит издалека: — Я сегодня навещал кое-кого… — бинтованный садится на кушетку и несильно сжимает руку Чуи, поймав себя на том, что запоминает, насколько ладонь тёплая, — Теоретически, я бы мог свалить на него ответственность за твою кому. — Ода… — произносит до этого молчавший Накахара в собственной голове и, если б мог, он бы подтвердил свою же догадку кивком, — А тебя прямо не узнать без всего бахвальства. У тебя тоже может что-то болеть, Дазай? Ещё скажи, что это душа ноет, я проснусь от хохота. Но почему он… — Почему он мог бы быть виноват? — Чуе от такого меткого попадания в контекст даже страшно, — Если бы не он, я б наконец-то нормально вскрылся, насовсем, не сомневаясь. А если б не я… — Я б активировал однажды Порчу и помер, дегенерат. — Ты бы не лежал сейчас здесь. — Потому что я лежал бы в могиле, идиот?! — пульс немного участился. Дазай с надеждой посмотрел на задёргавшуюся зелёную полосу, но стук сердца рыжего быстро пришёл в норму, разочаровав самоубийцу. Чуя же тем временем обиженно буркнул у себя в голове: — Пожалуй, сразу, как я очнусь, я тебе втащу. — Чуя, я пришёл попрощаться. — Чт… — Накахара тут же заметил шевеление где-то сбоку, но он не мог повернуть голову. Впрочем, будто он не знает, что там сидит и вкушает его ужас, — Дазай… — От интоксикации тебя давно вылечили, но в себя ты не приходишь. Проблема не в яде, и врачи думают, что дело в том, что тело принадлежит не только тебе… Так вот почему Осаму почти всегда держал его руку: он надеялся прогнать Арахабаки… Любопытное шевеление сбоку сменилось злорадным шёпотом. Судя по срывающимся на хрип окончаниям непонятных Чуе слов, ему взахлёб рассказывали о его ничтожности и триумфе бога. — У тебя мало времени. — Осаму навис над лицом Накахары и уткнулся лбом в висок коматозного, — И если ты правда слышишь и чувствуешь, то можешь передать этому своему божку, что у него нихера не выйдет. Дазай прикусывает губу, поняв, что вот-вот растеряет всю напускную уверенность в тоне, ведь внутри всё дрожит и разрывается сотней мелких ошмётков, а он не может позволить себе такой роскоши как истерика. Медленно, будто он стоит в часовне пред угрюмым, точно с иконы списанным, ликом священника, он целует лоб Чуи и не понимает, то ли у него всё внутри холодеет, то ли тепла от рыжего не исходит. Осаму делает вдох, ловит запах лекарств, лёгкий аромат крови, спутанной где-то в не так давно мытых волосах. Рыжий весь — зияющая рана, а спасти его не могут ни врачи, ни мольбы самоубийцы, только он сам. Новый поцелуй приходится на расслабленные губы, такой нарочито медленный, будто они снимают фильм, и как только Дазай отстранится, рыжий вскинется, глотая ртом воздух, признается в том, что скучал, изумлённо захлопав глазами от свершившегося чуда. Что-то во рту горчит и тревожит сердце — это сдерживаемые слёзы никак не сорвутся с ресниц. Накахара почувствовал, как его руку крепко сжимают. Настолько же отчаянно, как ладонь человека, пойманного на краю обрыва. Шёпот божества, истеричный, гудит где-то перед лицом, хотя самого Арахабаки не видно, и хочется отмахнуться от него, аки от назойливой мухи, но вокруг становится тесно, и пространство, всё ещё кажущееся безразмерным, душит его, сжимает стенки горла, заставляя вопли умирать в складках неестественно скукоженной глотки. Шёпот переходит в крик, удушливое пространство — в испещрённые отпечатками красных полос руки, а сам Чуя из человека превращается в ком паники, стыда и скорби. Дазай тоже шепчет: перебивая Арахабаки, на простом людском языке тщательно подавляемой истерики: отрывисто, прощаясь с ещё живым так, как расстаются на похоронах, и с каждым новым словом кажется, что можно услышать, как в Осаму что-то ломается, деталь за деталью, с хрустом, лязгом, сдавленным воплем. И вдруг — невозможное. Рука пробила полотно его сознания на манер листа бумаги, и Чуя восхитился: его вытягивают из пучины мрака и отчаяния, прочь от злобного божества, с тем же величием, как когда-то выдернули в мир, сделали мальчишкой без роду и имени, что слонялся по трущобам и с трудом контролировал бьющую через край силу. Руки в отпечатках Порчи перепугано взметнулись, открыв путь на свободу, так что Накахара бросается к протянутой ему длани, замечает краем глаза движение и, пошатнувшись от испуга, замирает. Тень, что недавно отпрянула, теперь будто взъерошилась, подобно коту, и рванулась вперёд, преодолевая метр за метром с невозможной скоростью. Чуя сосредотачивается на ощущениях, а уже когда его оглушает вопль (собственный или божества — он не знает), крепко хватается за пальцы. Через секунду он в ужасе понимает, что комната погасла совсем. Хотя рыжий и не видит своих рук, но он чувствует, он точно знает, что взялся за неё, последнюю возможность выжить. Вокруг сплошная, беспросветная чернота, и только тепло чужих пальцев на своей ладони даёт понять, что он всё ещё жив. Постойте. Тепло? Это же потерянные ощущения. Осаму слышит, будто за стеклом, собственный всхлип. Он сжимает руку рыжего крепче, утыкается в неё лбом, стискивает зубы и проклинает себя, как распоследнюю псину, превращая все свои мысли и заранее приготовленные слова извинений в постоянно повторяющуюся бессвязную мольбу. Где-то вдалеке, из густой черноты, слышен плач. Он становится громче, пока не начинает бить по ушам, заменяя собой пустоту вокруг, как если бы его обладатель шёл по душу рыжего. Становится холодно — это подкрался ужас от первого возникшего в голове варианта — Чуя мёртв, и Арахабаки, передразнивая людские рыдания, сейчас сожрёт его. Весь одеревеневший, будто шарнирная кукла, он наивно надеется вступить со смертью в бой, и покорно ждёт момент, даже не зная, что он будет делать, лишь бы не умирать так просто и по-идиотски. Но ничего не происходит ни через минуту, ни через две: только тепло чужой ладони, горячо пульсирующее в успокоившем свой ритм сердце. «Умер? — думает рыжий, — Или ещё поживу?» «Умер? — проносится в голове Дазая, — Или ещё поживём?» Ответ он наконец узнал: вцепился в Чую, отчаянный, и давится то всхлипом, то смехом, то одним-единственным именем. Прошло девяносто четыре дня с момента стычки в порту, и на начале девяносто пятого у Осаму едва сердце не остановилось, ведь он чувствует, что пальцы рыжего крепко сжимают его ладонь.

***

Когда Чуя впервые вернулся к жизни, первое, что почувствовал — боль. Как только открыл глаза, первое, что увидел — хмурую мину врача и хлопочущую подле медсестру. Смог вернуть себе способность вертеть головой — увидел на прикроватной тумбе подарок, ничем не намекающий на отправителя, хотя и было очевидно, кто им является. Когда руки получается согнуть, а изо рта выдавить не только бессвязное бормотание, он берётся за коробку, открывает её, ругается матом и закрывает. Делает глубокий вдох и вновь отодвигает крышку: внутри экспансивная пуля, развернувшаяся диковинным железным цветком — та, что вытащили из Чуи, а подле неё фотография тела. Или двух тел?.. Чёрт разберёт, где тут руки, где ноги — пара конечностей точно сломала, а остальное хрен рассмотришь: темно. И славно, что темно, ни к чему ему такая дрянь в качестве поздравления с чудесным исцелением. Чуя собирается было проклясть Осаму и поставить коробку на место, как вдруг замечает записку, приклеенную к внутренней стороне крышки. Стрелочка в правом нижнем углу намекает на то, что её нужно переворачивать. На первой стороне накарябано на скорую руку всего три слова: «Виновник твоей комы». Чуя переворачивает листок: «Только не говори Коё, что главу я всё же отыскал. Они считают, что он залёг на дно. — дальше идёт рисунок улыбающейся зубастой рыбки возле тела, чьи ноги смотаны верёвкой, а к верёвке привязан камень, — Хотя, в каком-то смысле…» Накахара ухмыляется и чувствует: отлегло.

***

Чуть позже Чуя заново учится ходить, терпит изнурительную, хотя совсем недолгую, продлившуюся порядка месяца, реабилитацию и об Осаму только слышит от периодически приходящего Акутагавы, наведывающегося иногда Мори и даже пару раз принёсшей ему вина втайне от врачей Коё. Его организм приходит в норму быстро: не по дням, а по часам он навёрстывает упущенное, и врачи обнаруживают, что регенерация у него выборочная: ходить-то он может, но раны не заживают, сколько бы не переводили на него мазей, и болят, каждая как свежий нарыв, пока Накахара не согласится на укол обезболивающего. Медикаментов он побаивается: в конце концов, это всего лишь увечья, он терпел раньше, перетерпит сейчас, в Мафии не любят нытиков. Не любят нытиков, так что скулить, свернувшись на полу калачиком, он позволяет себе только после выписки. Чуя пытался игнорировать парализующие боли около суток, пока не добрался до бутылки виски, открытой когда-то Дазаем в честь очередного успешно завершённого задания. Здесь они пока не знают, что это их последнее дело, не в курсе, что скоро Одасаку умрёт на руках такого радостного сейчас Осаму и их с рыжим разбросает по разные стороны баррикад. Они тогда ввалились в ещё толком необжитую квартиру Чуи, опьянённые своим триумфом, грязные и уставшие, но кровь ещё кипела. Самоубийца уговаривал Накахару попробовать виски весь вечер, что в ванной, соскребая с себя остатки чужой жизни, что в гостиной, когда они стояли перед винным шкафом: попробуй, мол, что-то кроме Каберне, ты не знаешь, что теряешь! Что такого особенного в излюбленном пойле Дазая, рыжий так и не узнал: уничтожив в одиночку излюбленное вино, он уснул, не успев дослушать пламенную речь пьяного Осаму про уникальность Порчи Чуи. Рыжий тоскливо глядит на склянку. На кой чёрт он вообще сохранил нелюбимый алкоголь? Будто знал, что однажды вина будет слишком мало для утопления своих печалей. Полбутылки разделил на два дня — пьянел быстро, боль отступала чуть раньше, чем он полуживой массой растекался по полу. Потом денёк держался на таблетках, не шевелился особо, искал блаженный сон. Ближе к полуночи он сдался и использовал как снотворное остатки бордо. Седьмой день полз также бестолково и болезненно, как предыдущие, но с новой диковинной деталью: галлюцинации, и зрительные, и слуховые. Ноутбук совсем перегрет: музыку в этом доме больше не выключают. Как и свет. Играет ещё мелодия. Громче уже некуда, но хохот Арахабаки вгрызается в стройность нотного стана всякий раз, как музыка подходит к концу. Три минуты спокойствия сменяются паникой на последних секундах перед переключением мелодий. Кажется, в музыке прошёл день. Вроде как наступила ночь. Тени маячат в коридоре, в зеркалах, во всех дверных проёмах, но не подходят, только лихорадочно шепчут, путая и без того нездоровый ум. Чуя ныне не весел. Печальный, он напоминает грозовую тучу, расхаживает по квартире нагишом, ест только чтоб не помереть, не пьёт почти ничего, кроме вина и дышит в основном табачным дымом. Кончаются сигареты — звонит Акутагаве, кончается вино — звонит Акутагаве, нечего жрать — звонит Акутагаве, трещит самообладание — звонит… Накахара держит в руках телефон вот уже не первую минуту, смотрит пусто на имя контакта. Пальцы не слушаются, никак не пошевельнутся, чтоб позвонить, наконец, своему заклятому врагу. — Врагу. Рыжий не замечает, как говорит это вслух, тихо посмеивается и выключает мобильный. Ещё секунда — и швыряет его в стену, не совладав с самим собой. Ничтожество. — Блядь. Какое же он ничтожество. Он смахивает на дряхлого старика: вонючего, болезного, беспомощного и никому нахрен не сдавшегося, ведь он не может ни богатого наследства оставить, ни приглядеть за внуками. Кто б за ним приглядел… И сейчас Чуя, потратив силы на всплеск эмоций, талым снегом оседает на пол, глядит на осколки телефона, шепнув про себя, что Акутагава примчится сегодня вечером, ведь не смог дозвониться, и устало потирает виски. Периферией улавливает движение, знает, что это чёрный силуэт скользнул на кухню, но не шарахается, ведь больше он этих теней не страшится. Он уже и сам одна из теней. Рюноскэ пришёл средь ночи, часов в десять, как и ожидал Чуя, так что он был относительно трезв, одет и даже не курил за час до предполагаемого визита, но по взгляду Акутагавы видно: толку от этого мало. Ну, зато не придётся выволакивать свою затхлую тушу из дому, и всё сделают за него, замечательно. Владелец Расёмона вопросов не задавал, только поприветствовал, удостоверился в том, что рыжий жив, не находится на грани истерики, смерти или очередной комы и попрощался, приняв список продуктов из израненных рук. — Ещё мне нужен новый телефон. Что-то дешёвое, один хрен он долго не протянет. — закрывая дверь, хрипло проговорил Накахара вместо прощания. Когда он слышит, как звонят в дверь, то стоит в ванной и соскребает щёткой отсыревшие остатки мокроты и табака с нёба. Единственное, на что он пока не совсем забил — собственная чистота. Не хочется вызывать отвращение не только своим видом, но и смрадом у и без того забегавшегося Акутагавы. Чуя игнорирует очередной звонок в дверь, тупо уставившись в паутину трещин зеркала. Десяток осколков разбивает туманные глаза рыжего на сотни осуждающих взглядов, и Накахару больше не пугает его безграничная немощь. А толку уже бояться? Он же всегда был беспомощным, если вдуматься. Разве же не беспомощен человек, который даже сам себя остановить не сможет, как только проявится его истинная сила? Не беспомощен тот, чья жизнь зависит от другого? На третий звонок тени встрепенулись и поползли к двери, напоминая облезлых котов, что плетутся за человеком в надежде на лакомство, и только сейчас Чуя реагирует на звук. — Сейчас, сейчас, — натягивая подобранный с пола халат, бурчит рыжий, — потерпи. — не заглянув в глазок, он открывает дверь и тут же замирает, увидев гостя, — Твою мать… Уши у Осаму красные — по ним Чуя кое-как вспоминает, что на дворе уже поздний ноябрь, холодает, а этот идиот всё в своем негреющем плаще. Руки у Дазая тоже красноватые: одну он не удосужился спрятать в карман, спасая от холода, а второй сжимает кулёк, в котором рыжий угадывает силуэт нескольких бутылок и чего-то очевидно съестного на дне пакета. Будто на свидание пришёл, ей-богу. Разглядывание себя бинтованный прерывает томным: — Пока что в одном халате меня встречала только парочка женщин… — С твоей любовью красть вещи не удивлюсь, если у них просто не было выбора. Что хотел? — Повидаться. — Не ври. — Чуя, да как я мог… Накахара смотрит выжидающе, и Дазай сдаётся, припав к стене подъезда: — Акутагава рассказал, в каком ты состоянии. Я пришёл увидеть, насколько всё плохо. — И как? — Отвратительно. — Знаю. — рыжий посильнее запахивает халат, — Насмотрелся? Вали. Чуя пытается захлопнуть дверь, но бинтованный успевает поставить в дверной проём ногу. Их взгляды — раздражённый и обманчиво-спокойный, встречаются, и воздух меж ними сильно тяжелеет. — Ты слышать хуже стал? — глухо спрашивает Накахара и переносит вес на руки, тяжело опираясь на дверную ручку. «Ему больно стоять, — понимает Дазай, — но чёрта с два он мне об этом расскажет». — Когда в последний раз проверялся, приятно удивил врачей. — голос у Осаму железный, разве что не звенит, разбиваясь о раскалившийся добела воздух, — До какой-нибудь деменции мне далеко, так что я и понимаю всё превосходно. — Не заметно. Слушай меня, отброс… — Для человека, обретшего статус только потому, что он как-то раз удачно наступил на этого самого отброса, ты слишком много пиздишь. — Статус… Чуя зыркает на бинтованного ещё раз и настойчивее пытается закрыть дверь, прозрачно намекая, что ему тут не рады, но самоубийца не сдаётся, хоть нога, упёртая между проёмом и дверью, ощутимо ноет. — Я не в настроении сегодня слушать твои глумления, — он снова дёргает за ручку, но конечность в ботинке всё ещё не даёт выдворить Осаму, — убирайся. — Какое совпадение: я сегодня не в настроении глумиться. Распознавать ложь в речах самоубийцы Чуя не умеет, но он прекрасно знает, когда Дазай станет врать, а когда будет говорить как на духу, и это — один из таких, «честных» случаев. Помедлив ещё с секунду, Накахара сдаётся, отпускает ручку и делает нетвёрдый шаг назад. — Будешь действовать мне на нервы — выброшу в окно. Бинтованный довольно скалится и сбрасывает на ходу обувь, шагая за рыжим в гостиную. Плащ он бросает на диван: всё равно там ворох вещей валяется, едва ли он как-то нарушит порядок. Главное не забыть потом отрыть его, когда будет уходить, холодно на улице, а во второй раз его вряд ли в квартиру пустят. Чуя ставит пакет на столик и заглядывает внутрь: — Усовершенствовал список, что я дал Акутагаве? — Вроде того. Накахара вытаскивает коробку с телефоном. Условие о дешевизне Осаму решил не выполнять, чем вызвал раздражённое: — Ну и нахрена мне дорогой? Чтоб ты потом чек мне в лицо тыкал и рассказывал, сколько я должен? — Ничего не должен. — Дазай деловито опёрся на дверной проём, — Просто я решил, что если возьму тебе что-то нормальное, ты не ебанешь его об стену ещё хоть с неделю. — О том, что это не впервые, Акутагава тоже рассказал, — кивнул своим догадкам Чуя и, подумав с секунду, всё ж поставил смартфон на столик, — Спасибо. — Не за что. Продукты были куплены точно по пунктам, разве что алкоголя Дазай не принёс, решив, очевидно, сделать из рыжего трезвенника. Когда пакет почти опустел, Накахара замер, не решаясь взяться за последний предмет, лежащий на дне. — Это ещё что? — Обезболивающее. Умение читать — довольно полезный навык, ты в курс… — Забери. Мне не нужно. Дазай тяжело вздыхает: — У тебя высокий болевой порог, но Арахабаки устроил твоему телу такую мясорубку, что ты едва заставляешь себя не шикать от каждого лишнего движения, я же вижу. Лучше перебейся таблетками, пока не довёл себя до ещё одной комы. На этот раз — алкогольной. — Может, — Накахара знает, что Осаму прав, так что отставляет таблетки в сторону и через силу выпрямляется, — я очнулся и понял, что в коме было не так уж плохо. — Брось, Чуя, суицидальные настроения — моя стезя. Рыжий ещё раз смотрит на таблетки и хмыкает: — Я, кстати, ждал предложение про самоубийство. — О нет, Чуя, — Осаму довольно оскалился, — смерть была бы тебе не к лицу. — Только мне? Ты бы упустил возможность подохнуть, когда выпадет такой прекрасный шанс? Суицидник снисходительно качает головой: — Двойной суицид с женщиной, помнишь? На прекрасную даму ты похож разве что в кимоно, но наряжать тебя только ради самоубийства я не буду. Хотя… Накахара морщится: — Боже, твои грязные фантазии и до меня добрались… Дазай хихикает и падает в кресло: — Так ты не помнишь… Тогда как я надоумил тебя пьяного украсть у Коё парадную одежду, я напоминать не стану. — Врё-ё-ёшь, быть такого не может. Осаму демонстративно достаёт телефон из кармана, открывает галерею и всё листает её, листает, а на лице счастливое бахвальство и предвкушение скорой победы в очередном споре… — Ладно, ладно, — Чуя вскидывает руки в защитном жесте, — я тебе верю, не показывай. Бинтованный в ответ довольно улыбается, открывает фото, на котором с положения Накахары видно одно большое красное пятно, бывшее, очевидно, тканью, парочку телесных — конечности, разбросанные в позе поломанной куклы, а также рыжее, сконцентрированное в одном месте и подчёркнутое аккуратной точкой на макушке — попытка Дазая состряпать на голове Чуи гульку на манер той, с которой регулярно ходит Озаки. Накахара сжимает губы в тонкую линию и быстро, будто стыдливо, отворачивается, вызывая у Осаму очередной смешок. — Курить хочешь? — неожиданно звучит вопрос бинтованного. — Хочу. — следует незамедлительно. Рыжий находит полупустой тетрапак с вином и уже через пару секунд они стоят на балконе, хмуро глядя на ночные огни Йокогамы, не смотрят друг на друга и молчат. Возможно, им и не нужно никаких слов — тепло, едва ощутимое от тела подле, заменяет сотни пламенных речей. Тем более для человека в заточении, уставшего от людского гомона. Заточения не только в стенах квартиры — Чуя запер свою боль ещё и в сердце, а она разжирела на сочности его страданий да норовит порвать грудную клетку, отзываясь в гудящей голове рыжего хрустом рёбер. И хоть его душит собственная беспомощность, сейчас, в эту секунду, когда Дазай вертит в руках пакет вина и молчит, Накахара чувствует, как тяжесть в груди немного ослабла. Самоубийца себя с трудом узнаёт: ни одной невысказанной колкости в горле не застревает, ему даже не хочется как-то поддевать рыжего, наоборот — положить руку на плечо в жесте до абсурда ласковом, уверить, что он обязательно справится. Действовать, в общем, по методике Ацуши — видишь, что кому-то плохо, расплывись в преданную лужу подле него да тверди, что жизнь прекрасна. Дрянь какая, но так привлекательно. Чуя тянется к сигаретам, и не шикает, не кривится даже, когда непослушные пальцы, дрожащие, ударяются о подоконник в попытке взять упаковку. А Дазаю хочется ударить себя по рукам за то, что те дрогнули, сами едва не дёрнулись в его сторону. — У меня сигарета одна всего. — голос у рыжего хриплый и сухой. Бинтованный, в чьём кармане лежит целый патронташ убийц зубов и лёгких, но он заберёт этот секрет с собой в могилу, отвечает: — Значит, как в старые-добрые… Чуя кивает, зажигает единственную никотиновую палочку, затягивается и передаёт её Дазаю. Он принимает табачную гильзу из рук рыжего и тоже делает затяжку. Их дыхание, дымное, сливается в одно, и они оба становятся томными, усталыми призраками, тяжело опирающимися на перила дорогой, но такой бестолковой квартиры. Беспокойный серый вечер, две совершенно не торопящиеся фигуры — небрежные мазки Тревоги на полотне, забытом Усталостью. Вдруг звонит телефон: Акутагава хочет справиться о состоянии Чуи, проверить, отдал ли Дазай гаджет или бинтованному всё ж не дали переступить порог квартиры. Осаму передаёт покалеченным рукам вино и шустро идёт за мобильным, чтобы принести его, как подумал Чуя, но самоубийца вдруг берёт трубку: — Алло? Да, это я. Он меня впустил. Нет, коротышка жив. Нет, он пока не очень пьян. С балкона доносится рассерженное шипение: — Дазай, твою мать! Бинтованный задорно машет разгневанному Чуе рукой: — Это? Да, это он ругается. — Сучёнок! — Нет, как ты можешь услышать, он в прекрасном настроении, — Осаму довольно скалится и идёт к рыжему, — можешь не беспокоиться. И выключает телефон. — По-моему, у Рюноскэ дыхание перехватило даже больше, чем когда я подрезал его за углом магазина и забрал список покупок, — с нотой самолюбования мурлычет самоубийца, увернувшись от оплеухи. — Конечно, не то, что мои бухие завывания слушать. Тут сам сенсей на звонок ответил… — Как-то раз он даже отвлёкся от желания подраться с Ацуши, потому что прыгал за телефоном, в котором был мой голос… Накахара брезгливо морщится: — И что ты ему сказал? — Ничего. Как только он его поймал, я сбросил. В глазах Чуи выражение злобы на грани родительской, будто обидели его ребёнка: — Ты в курсе, что однажды доиграешься и у Акутагавы может крышу сорвать? Был случай, когда он припёрся ко мне в кабинет, лёг на пол и молча смотрел в потолок минут десять, а когда я уже успел забыть про его присутствие, стал рассказывать мне про встречу с Ацуши, в основном матом, как ни в чём не бывало. Бинтованный задумчиво чешет подбородок, и неожиданно вокруг него повисает атмосфера такой устрашающей таинственности, что Чуя даже настораживается. — Если долго стоять возле Акутагавы в полной тишине, — Дазай переходит на заговорщицкий шёпот и наклоняется к рыжему, — можно услышать шуршание шифера. Суицидник посмеивается, и Чуя даже ухмыляется уголками губ на краткий миг, но быстро серьёзнеет: — Никогда не думал о том, что твоему драгоценному тигрёнку совершенно случайно снесут голову Расёмоном в пылу битвы? — Поначалу я предполагал для Ацуши подобный исход, — Осаму перенял у рыжего спокойствие в тоне, — но теперь я точно знаю — Акутагава не только не тронет Тигра, они будут друг друга защищать до последнего вдоха. Накахара останавливает тетрапак в паре сантиметров от лица и вскидывает бровь: — Почему ты так уверен? — Они — такая же пародия на нас, как мы — на Фукудзаву и Мори. — Осаму делает затяжку и говорит из-за клубков дыма: — Не откажу себе в удовольствии отметить, что мы — наиболее удачная версия Двойного Чёрного. Интереснее. — Допустим, — подумав, принимает вывод Дазая Чуя, — я Фукудзава… — А я — Мори. Но увёртливее и жёстче. Ты — сильнее и эмоциональнее. — Замечательно, — Чуя наконец делает глоток вина, — суицидальный маньяк и… — Истерик. Рыжий даже спорить не стал, знает же — без толку, самоубийцу не переспоришь, как минимум потому, что он, чёрт его дери, всегда прав. — А ведь мы, получается, своё отжили? — С чего ты взял? — Дазай едва воздухом не подавился от не свойственного рыжему вопроса. Его собеседник какое-то время молчит, докуривает переданную ему сигарету и небрежным щелчком отправляет оставшийся фильтр в пепельницу: — У нас уже есть замена, так что… — Суицид тебе не к лицу, Чуя. Не думай об этом, от таких мыслей потом тяжело избавиться. То, что в Чуе что-то погнулось (не может Дазай позволить себе думать, будто железную выдержку рыжего можно сломать) Осаму заметил ещё на пороге, но потихоньку понимать масштаб трагедии стал только сейчас. — Возможно, — безразлично отвечает Накахара и снова отпивает вина, — ты опоздал. Ощущение, что рыжий раздвинул себе рёбра и позволил заглянуть внутрь: у него не сердце теперь — бездна, и ни конца, ни края ей не видно, а падать будешь — умрёшь от голода и жажды в начале пути. А Дазай всё ходит, приплясывая, по краю обрыва, дразнится, ногу вперёд выставляет, играет с зияющей раной, но никак не оступится и полетит вниз. А ведь Чуя понятия не имеет, хочет ли он, чтоб Осаму рухнул. Они возвращаются в комнату. Накахара уже менее уверенным шагом, преодолевая жжение в каждой мышце, доходит до кресла и опускается туда, напоминая старика, что убеждает обеспокоенных внуков в неиссякаемом запасе своего здоровья. А потом умирает через неделю. Дазай устаёт от игр в слепоглухонемого в вопросах проблем Чуи и спрашивает в лоб: — Не заживает, да? — Намного медленнее, чем всегда. Болит всё так, что ты давно бы в окно вышел, — рыжий сжимает и разжимает кулак, как бы проверяя, что он ощущает, — будто этот хер на меня обиделся и решил теперь наказать. Осаму качает головой: — Твоё тело не… — Не выдерживает? Спасибо, о великий гений, я это и сам понял! — Чуя срывается на крик, но тут же прикусывает губу, встретив в глазах напротив нечто, смутно напоминающее ему жалость. Накахара остервенело машет головой и шепчет, злобно глядя на Дазая исподлобья: — Не смей, ты слышишь меня? — Не сметь что? — Жалеть меня. Или делать вид, что жалеешь, чёрт тебя разберёт, чувствуешь ли ты что-то вообще. — Боишься? — Тебя, что ли? — Быть жалким. Рыжий покрепче сжимает пальцы на тетрапаке, помяв упаковку: — Я уже ничего не боюсь. — Даже того, что малейшее использование гравитации убьёт тебя? — Но как ты… — Я слишком хорошо тебя знаю, Чуя. И достаточно долго, чтобы угадать, что ты будешь делать после Порчи с такими-то последствиями. — Всё-то ты знаешь… — Накахара фыркает и отворачивается от внимательно всматривающегося в шрам на его ключице Осаму. — Сколько спишь? — Не знаю. — Спишь? — Иногда. — Давно руки трясутся? Я даже через карманы твой тремор вижу, — чуть погодя, Дазай пошло ухмыляется, — если ты, конечно, не делаешь там что-то поинтере… — Кстати, знаешь, в чём главный минус тремора? — Ну? — Дрочить неудобно. — Чуя хмыкает, — Никаких тебе радостей жизни. — Надеюсь, на мен… — Замолкни уже, пока я тебя не выгнал. — Тогда ответь, будь добр: давно? Чуя ядовито хихикает из-за горлышка бутылки: — А то что, допросишь меня? Какая честь: легендарный Исполнитель Портовой Мафии поочерёдно переломает мне все кости! — Накахара нетрезво покачнулся, наклоняясь к Дазаю всем телом, проигнорировав ноющую боль в спине, — Постой, ты ведь уже давно дурачок из Агентства, там-то нельзя использовать твои методы… Чуя как-то из интереса приоткрыл дверь в пыточную, откуда только что вышел заметно повеселевший Осаму. Заглянул внутрь, медленно выпрямился с выражением полного непонимания на лице и захлопнул этот Ящик Пандоры от греха подальше. — Да… — кивает бинтованный, забирая у рыжего тетрапак, — Я больше не Исполнитель. Светлая сторона, издержки профессии… — он демонически зыркает на заподозрившего неладное Накахару, — А кто теперь ты? Чуя давится вопросом Дазая и в очередной раз отворачивается. «Были б у него лазеры из глаз, — думает бинтованный, — он бы давно продырявил эту стену». В нависшей тишине Накахара слышит звук их дыхания, синхронный, и стук собственного сердца, ставшего вдруг таким ненужным, что его хочется вырвать, перевязать лентой да бросить Осаму под ноги, на вот, мол, забирай, ты же этого хочешь? Слова самоубийцы гудят в голове роем потревоженных пчёл, душат и не дают сказать ни слова. Кто он? А ведь и вправду, кто теперь? Арахабаки, мафиози, великий эспер, немощь, испещрённая ранами?

Да, собственно, никто.

В горле пересохло. Чуя отпивает поданного ему вина, угрюмо глядит на свои руки, а потом глухо грохает пакетом об стол и выпрямляется, упрямо заглянув в глаза бинтованного: — Мне охренительно нравится жить, Дазай, но знаешь… — он сжимает запястье левой руки правой, чтоб почувствовать укол отрезвляющей боли, — В какой-то момент я стал понимать тебя. — Чуя, только не говори, что… Накахара молчит, но Осаму понимает его без слов, и это тот редкий момент, когда он до одури хочет ошибаться. Самоубийца тянет к нему руку, и ладонь застывает, не достигнув цели, как бы давая рыжему право выбирать, дать ли бинтованному шанс поиграть в спасителя. И он выбирает: протягивает ему свою кисть запястьем вверх, наблюдает, как пальцы Дазая медленно, будто он не верит в то, что сейчас увидит под рукавом, берутся за ткань халата. Раны будто свежие совсем — блестят желтоватой сукровицей по краям, похожи не столько на попытку суицида, сколько на глубокие и не менее страшные следы когтей, как если бы ножа у Чуи не было, и он, охваченный звериным порывом, раздирал себе кожу. — Самое дерьмовое то, что кровь почти сразу же остановилась, — с трудом договорив, рыжий прокашливается, — этот урод выборочно лечит меня, чтоб я помучился перед тем, как… Он не договаривает — предательски защипало глаза, а таких проявлений слабости и ничтожности он себе позволить не может. Чуя хочет встать и уйти на балкон, проветриться, покурить (забывши, что сигареты кончились), как он всегда и делал. И он встаёт, да только почти тут же спотыкается о собственные ноги и летит вниз, но гравитацию не активирует. Реакция Дазая спасает Чую от близкого знакомства с полом, его ладони крепко держат Накахару за клетку рёбер, и рыжему сперва больно физически, а как только его возвращают в кресло — морально. Осознание собственной беспомощности ударяет в голову хлеще любого алкоголя, и хуже лишь то, что у Осаму на лице какой-то доселе невиданный трепет, в глазах огоньки беспокойства, губы — плотно сжатая линия. Дрянь какая, даже смотреть страшно, будто самоубийцу подменили: такой естественный и живой, как если бы в нём что-то сломали. Рыжий медленно отклоняется назад, игнорируя тяжесть во всём теле, делает глубокий вдох и припадает к спинке кресла всем туловищем. Жест до того старческий, что ему почти истерически смешно и до невозможного стыдно, и он ищет ожидаемую насмешку в карих глазах, но её там нет. Накахара пытается сохранять раздражение в голосе: — Меня больше устраивало, что сопля из нас двоих лишь одна, и это не я. — Завязывай с зубоскальством, я пытаюсь помочь. — Мне не нужна твоя помощь. — Чуя, ты болен. — Мне. Не нужна. Твоя. Помощь. Руки Осаму, которыми он опёрся на подлокотники, чтоб говорить с рыжим на равных, на секунду напрягаются: Чуя видит, как играют под тонкой кожей сухожилия и замечает за собой что-то на грани садистского удовлетворения. — Хорошо. Желая не отступать ни при каких обстоятельствах, самоубийца решает надавить: — Насколько велик… Ущерб? — На, смотри, — Чуя развязывает пояс, позволяя халату расползтись в стороны, — погляди, что со мной произошло. О своём решении Осаму сильно пожалел. То, насколько Дазай сейчас близко, откровенно напрягает рыжего, и каждый выдох бинтованного тяжело оседает на его лице. Самоубийца окидывает его взглядом до того тёмным, будто он сейчас ударит по подлокотнику, захлебнувшись в бессильной ярости. Накахара внимательно наблюдает за лицом шатена, не желая опускать взор на собственное тело. Сколько раз он видел его, изувеченное, отражающееся в зеркалах? Весь в печатях ссадин и порезов, он выглядел, что школьник, которого после уроков подрезали и избили старшеклассники, даже взгляд у него был такой же: упрямый, волчий, несгибаемый. Пока несгибаемый. Раны смахивают на трещины, расползшиеся по драгоценной вазе: бинтованный и подумать не мог, что сосуд для Бога и впрямь расходится разломами, не в силах совладать с распирающим могуществом. Под ключицей, справа, блестит сукровицей след от пули, той, которую выстрелили первой. Вторая застряла в лопатке и не имеет сквозного отверстия, но Дазай уверен, что то ранение тоже не затянулось. Осаму, точно поддавшись какому-то одному ему ведомому гипнозу, осторожно касается края одной из самых длинных ран, кривой, напоминающей грани осколка — он видел её кончик из-под запахнутого халата, но думал, что на ключице она и кончается. Оба перестают дышать. Самоубийца отнимает руку и ведёт в паре сантиметров над кожей по всей её монструозной длине, остановившись аж у бедра, огорчённо охнув. Сейчас Накахара видит в глазах Дазая испуг, утопленный в солёном раскаянии: он может поклясться, что карие глаза заслезились. — Чуя, — выдавил шатен хрипло, — Йосано… — Йосано — не член Портовой Мафии. Она — доктор во вражеской организации. Помощь мне — всё равно что Мори, который вырежет Рампо аппендицит и они мирно разойдутся. — Технически, ты тоже сейчас не в Мафии, — задумчиво протянул Дазай и заглянул Чуе в глаза: следов секундной слабости — слёз, — рыжий уже не нашёл, — а если с ней поговорю я, она на время забудет все эти условности с организациями… — Нет. — Накахара отвёл взгляд, — Не нужно. «Страх, — читает Осаму на его лице, — простой страх перед Арахабаки». — Со стороны выглядит, будто я тебя насилую своими предложениями о лечении. — Не в этом дело. — рыжий инстинктивно отклоняется от табачного дыхания Дазая назад, — Не в тебе. — Нашлась беда, в которой я не виноват? — Не ты же указал Арахабаки дорогу в мою душу. — Сколько поэзии. Дазай грустно покачал головой и надолго замолчал, прежде чем сумел заставить себя сказать: — Я много думал про эту… — литературные слова кажутся ему излишними, — Про эту хуйню, Чуя, и всегда винил себя. Не оставь я тебя там, возможно, комы можно было бы избежать. — Забудь. И не смей опять вскрываться, найдя такой удобный повод. Хотя бы не в моей ванной. — Я говорю серьёзно: я винова… — Я наслушался этой херни, пока лежал в отключке, хватит на пожалей-ку нарываться, тут нет виноватых. Ты меня понял? — Ошибаешься, Чуя, мне себя не жаль. — Ошибаешься, Дазай, тебе только себя и жаль! Сердце бьётся до того громко и быстро, что Накахаре кажется, будто желание вырвать его и выбросить в окно сейчас появится даже у самоубийцы, хотя он его учащенного пульса не слышит. Зато видит ярость в сузившихся зрачках и обиду в задрожавшей нижней губе. Бинтованный медленно, проверяя, можно ли, обвивает руками чужие плечи: невесомо, почти любовно, не обращая внимания на слабый протест, ведь, отнекиваясь для виду, рыжий роняет голову на подставленное ему плечо. Самоубийца настороженно вслушивается в его дыхание, ожидая всхлипа, но Чуя несгибаем: казалось, вскрыли кожу, оголили нервы да стучат по ним молотком, а он до того горд, что не позволяет себе кривиться. Осаму, поддавшись желанию уберечь и показать, что его не дадут в обиду, наклоняется к уху Накахары и тихо спрашивает: — Так ты всё чувствовал, пока был в коме? — Часть я ещё и помню. — Даже это? Когда Осаму целует его в лоб в жесте каком-то до зубного скрежета отеческом, Чуя вздрагивает: целомудренный и лёгкий, он оставил горящими отпечатками на коже столько отчаянной нежности, что глаза как-то само собой защипало, а ком подступил к горлу. Дазай смотрит на него сверху вниз, читает его реакцию и медленно, как бы спрашивая разрешения, оставляет новый поцелуй на приоткрытых в удивлении губах. Прикосновения невесомые, такие призрачные, что Накахара почти что зол на себя: до какой же степени он фарфоровый, раз даже бинтованный так аккуратен? — Знаешь, — Чуя уткнулся лбом в висок Осаму и шептал теперь ему на ухо, — когда я был в коме, я дал себе одно маленькое обещание… — он кладёт руку на шею Дазая и скользит пальцами к основанию его челюсти, так, что слышит короткий выдох, выдающий истинное настроение бинтованного с головой, а шёпот становится почти эротическим, — Я собирался кое-что сделать… Хитро оскалившись, Накахара молниеносно отклоняется и бьёт Осаму по той щеке, которой только что нежно касался. — Я так хотел тебе втащить, Дазай, если б ты только знал. — Но… — За что? — Чуя кладёт руки на подлокотники, встретившись пальцами с ладонями бинтованного, — Я скучал. — О-о-о, Чуя, — игриво мурлычет самоубийца, потирая ушиб, — осторожно, звучит как подтверждение того, что ты не так уж меня и ненавидишь. — Всем сердцем. И оба понимают, что рыжий имеет в виду. Они глядят друг на друга, не позволяя себе сократить разделяющие их десятки сантиметров, и выть хочется от того, насколько всё ж уморенный у Накахары взгляд. — Я устал, Дазай. — Понимаю, Чуя. — Не от того, что тело болит. — Я не дурак, это я тоже понимаю. Накахара всхлипывает и прикусывает кулак так по-детски и отчаянно, что руки Осаму сами тянутся к его затылку, чтоб прижать к себе, совсем размякшего, и молчать, позволяя выплакать ничтожную частицу обуявшей рыжего боли в ткань рубашки. В Дазае сейчас яростно борются инстинктивное желание защищать и отпустить, дать сделать свой выбор между петлёй и протянутой рукой. Тот выбор, которого его самого лишили, чему Осаму сотню раз радовался и столько же жалел, снова и снова падая в пучину свирепого мазохистского отчаяния, что в воду при шаге с моста. Но ведь они такие разные. Дазай бы никогда даже мысли не допустил о том, что Чуя решит узнать, какова на вкус смерть от собственных же рук, и вот они — истерзанные запястья. Бинтованный никогда бы не рискнул предположить, что Накахара свалится в яму и вдруг, внезапно, не сумеет из неё выкарабкаться. Не сумеет… Сам. И всё же, так ли Чуя этого хочет? Осаму отворачивается, дотягивается до плаща и достаёт пистолет, спрятанный в кобуру, которую он вшил в подкладку. Рыжий вопросительно вскидывает бровь: во внезапном приступе благородства его что, пристрелят, чтоб не мучился? Он следит за рукой с оружием: ладонь шатена описывает дугу и приземляется на стол с металлическим стуком. Самоубийца вновь поворачивается к напарнику, прокашливается и тихо произносит: — Я не буду отговаривать тебя или останавливать — у тебя одно право, и на жизнь, и на смерть. Голос Чуи, бесцветный, глухо ударяется о стены и эхом отдаётся в голове Дазая: — А если я решу умереть? Осаму поглаживает руку Накахары большим пальцем, поднимается и отпускает его, отступив на шаг назад. Он прочищает горло, чтоб тихо ответить: — Тогда я должен буду смотаться из квартиры раньше, чем твои соседи решат, что произошло убийство. Не ожидая от Осаму ничего большего, Чуя качает головой, порицая: — А тебе бы всё свой зад спасать… — Дазай собирается что-то сказать, но рыжий тут же перебивает его, — Что насчёт такого: я засуну этот пистолет тебе в задницу и скажу, что попробую ещё пожить? — К таким утехам с оружием я пока не готов, но я, знаешь ли, человек открытый… — Молчи. Чуя грустно хмыкает и поднимается с кресла, стиснув зубы. Выпрямляется, устало глядит в карие глаза, такие же едва живые и упрямые, как у него самого. Накахара берёт пистолет со стола, не понимая, руки его захилели или оружие всегда такое невыносимо тяжелое и, недолго думая, поднимает его дулом вверх. — Заряжен? — А как же. — Врёшь? — Конечно. Рыжий с трудом нажимает на спусковой крючок, продолжая целить в потолок, и подтверждает свою догадку: магазин пуст. — Выходит, выбор между жизнью и смертью у меня был иллюзорным… — Чуя не знает, зол он сейчас, счастлив или отчаян, но он вдруг решается использовать гравитацию, впервые за столько времени. Алое марево обвивает пистолет, и дуло связывают узлом, а Накахара тут же деактивирует способность, — Ты же понимаешь, что я могу и в окно выйти? — Ты знаешь, что, вступая в Мафию, я никогда не преклонял колен и не давал Мори клятв? От резкой смены темы Накахара даже вздрогнул: — Он не рассказывал об этом. Причём тут вообще… Удивлённо охнув, Чуя обнаруживает Дазая уже у своих ног, безумно покорного, уверенного даже со склонённой головой. Бинтованный глумится над ним? Блефует ли, действует искренне? Скажет что-то светлое или он просто играется, как и всегда, а сейчас просто переведёт всё в несмешную шутку и уйдёт, оставив другой, заряженный пистолет на видном месте? Рыжий испытывает чувство тревожное и склизкое, так что пытается отстраниться: — Дазай, прекрати, встань, — он хочет отвернуться, но его крепко хватают за больную руку, поворачивая к себе. От удивления рыжий даже не чувствует боли, — ты что, с ума сошё… — Так вот, Чуя, — Осаму поднимает голову и смотрит в изумлённые глаза Накахары по-собачьи преданно, так, как он никогда себе не позволял, — если мне это будет выгодно — я предам Агентство, хотя и постараюсь сделать так, чтоб детективам ничего не угрожало. Я предал Мафию. — от нарастающей тревоги обоих тошнит, — Но я не предам тебя. — Ты уже однажды сделал это. Забыл, что ты ушёл из Мафии? — Нет, Чуя. Ты и сам знаешь: я бежал от самого себя и предавал только себя же, ведь Ода… — голос предательски пропал, и Дазаю пришлось прокашляться, — Дал мне стимул жить. Ещё немного жизни в Мафии, и ты б застал меня однажды в петле уже синего, в куче мочи и дерьма. — Чую передёрнуло от воспоминаний о том, как он срезал с деревянной балки верёвку с ещё барахтающимся бинтованным в петле, — На твоём примере я понял, что на первых порах жить нужно ради кого-то, а там и желание держаться за эту самую жизнь появится, и я изменился. — Накахара знает, что самоубийца не врёт, — Но я устал быть хорошим для всех, Чуя. На рыжего поднимают взгляд, и от того, что он там видит, самообладание лопается. Карие глаза блестят влагой, красные, будто покрывшаяся сукровицей колотая рана, голубые же, за вздрагивающими веками, роняют кристаллы слёз. — Я клянусь, — Дазай хватает воздух ртом, крепче вцепившись в руки рыжего, будто он вот-вот уйдёт, — клянусь, что сделаю всё, чтоб ты снова мог жить, как прежде, не боясь Арахабаки, — он позволяет себе улыбку, — в конце концов, жизнь скучна без злых рыжих карликов на горизонте. — Накахара всхлипывает и ухмыляется в ответ, — Я договорюсь с Йосано. Независимо от того, что случится, я буду рядом. Ты веришь мне? До чего диковинное выдалось мгновение. Тишина, нарушаемая шуршанием халата, когда Чуя опускается на пол перед Осаму. Ночь, любопытно подглядывающая из-за штор. Руки, сплетённые друг с другом. Глаза, восторженно-усталые. Сердца, замершие пред одним-единственным словом: — Верю.