Незачем любить

       Она была его совершенством. Она была его прекрасной кралей из живописных и реликтовых сказок тётушки Имани. Она была его воплощением очаровательного — и плевать, что зачастую двигалась она подобно беременному бегемоту — и полнейшего вожделения, нарастающего в глубокой отдушине.        Взращенная на любви и милосердии принцесса в его лапах становилась такой до редкостного дурмана хрупкой-хрупкой. Нажми не так — рассыпется, не соберёшь.        В те времена Кову даже не предполагал, насколько хрупкой.        И всё в ней вроде и было: и красота — идеальное сочетание обоих родителей, и отвага — возможно, ту войну она бы остановила и без него, и умение любить — только с ней Кову в одно мгновение ощутил себя кому-то нужным, и смех — тянувшийся серебристой полосой родника и бьющийся в щепку о твёрдую гладь земли. Всё у них обоих было, словно при звездопаде — так стремительно, головокружительно и быстро-быстро, что он проглядел момент, когда был навечно связан с Киарой узами брака.        В секунду, когда на него таким взглядом смотрела любимая львица, когда один шаг — и прошлое гранённым крошевом падёт перед ним, ему некогда было задумываться над тем, что он, возможно, поспешил с клятвами. Красивыми, не передать. А ещё чересчур сладкими и застилающими рассудок дивными фантазиями. В тот момент Кову ещё не понимал, что они нагло врали не только друг другу, но и самим себе.        Он с самого начала верил, что его жизнь шла по правильному пути, что через некоторое время Киара станет замечательной охотницей и королевой, а прайд будет почтительно поклоняться ей, горделиво хваля свою правительницу. Эти фантазии ими так и остались даже спустя время, потому как Кову пришлось насильно принять, что Киара — гротескное отражение своих предшественников, и нет, она никогда не научится охотиться хотя бы немного так, как Нала, и никогда не станет королевой хотя бы на йоту такой, как Сараби или Уру.        Киаре так строптиво и упрямо не хотелось расти.        Киаре не хотелось браться за бразды правления.        Киаре вся эта ответственность совсем не нужна.        Киаре хотелось днями лежать под лучами солнца.        Киаре так отчаянно не хотелось быть королевой.        Киаре хотелось ловить бабочек и гулять по родным землям бок о бок с Кову, но ни разу не брать на себя подобный аристократический груз. Принцесса — наивная и хрупкая, сплоченная из переплетающихся в созвездия добродушия и детской утопии, витиеватыми узорами выцарапанных поперёк рёбер пожизненным трактатом. Не в её прерогативах было терять время на бессмысленных аудиенциях с чопорно-гнусными королями и подолгу монотонно отторгать союзы с осточертевшими соседями. Поначалу Кову просто закатывал глаза и натягивал на себя улыбку, напоминая себе, что он любил её и готов был — в сотый раз — пропустить заслуженный отдых, дабы решить все дела за неё.        Когда уже постаревших и покрывшихся серебром седины Симбы и Налы не стало, то он пытался наглухо забить себе в голову эту идеологию, так же, как когда-то и его мама совершила, взяв с самой себя обещание разорвать глотку убийце дражайшего Скара.        Киара срывала охоты, будто прослушивала мимо ушей все его наставления. Всякая её попытка примирить стада, вновь устроивших переполох у источника, оканчивалась ничем. Кову постоянно приходилось доделывать всё за неё, но всякий раз, как ему хотелось кинуть что-нибудь ей вслед, наконец-то напомнить ей обо всей возложенной Симбой ответственности, он останавливал себя.        Иногда, думалось ему, что встреть он свою мать, искаженную в боевом азарте и сошедшую с рамок безумия от горя, то та засмеяла бы своего неверного сына, услышь только, что его любимая и прекрасная Киара вовсе не так любима и прекрасна, какой была на тот момент, когда Кову предал её доверие.        Не ради этого так трагически был в мясо и кровь раздавлен под обвалом Нюка.        Не ради этого задохнулась в водянистых тисках осрамившая своего идола Зира.        Понятие «любовь» внезапно стало чем-то абстрактным и фальшивым. Поначалу, когда у Киары с лап всё валилось, а подданные шептали о своей будущей королеве не самые лестные сплетни, Кову готов был заступиться за неё и напомнить самодовольным простушкам, где их место. Когда она вновь и вновь валилась на охоте, пугая своим топотом зебр и газелей, то он пытался просто быть рядом.        При этом он забывал, как сильно могла измениться она за прошедшее время. Киара так неправильно и упёрто стремилась быть впереди него, оказываться первой в лучах солнца и славы, брать на себя слишком много и так невзначай с мило-невинной улыбкой перекладывать всё в лапы мужа, потому что она внезапно поздно понимала, что не в состоянии справиться со всем этим. Кову думал, что при жизни Симба должен был обучить её всем азам правления. Он был уверен, что Нала должна была дать ей знания, должные королеве.        И в один момент он напрочь перестал удивляться тому, почему она мало что смыслила в королевском бремени.        — Перестань учить меня, Кову!        В ней не было грации: прайд всё ещё — а он слышал краем уха — вовсю жаловался на то, что движения их королевы напоминали топот разъярённых слонов. В ней не было ума: ни разу Киара не смогла прекратить бойню между гну и крокодилами. В ней не было ответственности за родной прайд: все дни напролет она сидела рядом с подругами, естественно, вовсе не за советами наведавшись к ним.        И Кову, честно, начинал уставать от этой опротивевшей дрянной лубянистости. Уставать от того, что всё бремя доставалось лишь ему, пока в ушах трезвоном и издёвкой раздавался до омерзения счастливых смех жены.        В ней не было абсолютно ничего, кроме когда-то полюбившейся ему и въевшейся в подкорки сознания невинности да чистоты, детской-детской, какой не было никогда у него. Она не вызывала у него былой страсти, она не вызывала простого любопытства. Она не вызывала у него любви — того, ради чего он отрекся от всего мира в её пользу.        Её просто незачем было любить.        На нём одном королевство держаться не сможет. На одной Киаре оно рухнет за считанные мгновения, Кову даже моргнуть не успеет. Поначалу он вспоминал об обещаниях, данных Симбе, что он сделает всё, что в его силах: защитит его дочурку-принцессу, не позволит землям прайда вновь ощутить горечь ужаса. Со временем все они превратились в мимолётное и такое опрометчивое мгновение, из-за чего он мысленно просил у него тысячу извинений.        Возможно, что где-то там, среди звёзд и в тишине гармоничного покоя, Симба простит его, поймёт, не затаит обиды. Возможно, что нет, разгневается да посеет семя разочарования. Кову не хотел верить, что мог предать сразу обе стороны своей родни: и мать, с головы до кончика хвоста окаймленную алканием возмездия, и жену с её семьёй.        — В тебе нет ничего! Абсолютно ничего! Ты убила мою любовь!* — раскатистым громом прозвучало в одну ночь, когда Киара неожиданно для себя застала его в полнейшем одиночестве у того холма, где они встретились перед возможной кровопролитной битвой их прайдов.        — Кову, ты ведь шутишь? — львица сдавленно ахнула в моральной агонии, глядя на ядовито блеснувшие в чернильной мгле глаза-изумруды.        — Шучу? — Кову был в полной готовности разразиться сардонически-истерическим хохотом. — Ты поражала моё воображение, теперь ты не вызываешь даже любопытства! — сплюнул он, ничуть не стыдясь громкости и прямолинейности собственных слов. — Я любил тебя, ты была чудом, ты была гениальна и умна. Ты понимала мои мечты, мечты затерявшихся в жизни львов… и давала очертания и плоть нашим надеждам. — его мышцы напряглись, в то время как морда исказилась в оскале. — И ты всё это бросила! — рявкнул он в немую пустоту. — Ты глупа и вульгарна! Безумие — любить тебя! — воскликнул Кову, как вдруг… очертания лика обрели некое спокойствие. — Как же я был глуп. — склонив голову, тихомолком произнёс он. — Лучше бы я никогда тебя не знал.        Киара замерла на месте, чувствуя, как мир, построенный ими с такой тяжестью, с оглушительным содомом рухнул перед ней.        Их мир не мог держаться на одном из двух.        И только один из них мог позволить ему исчезнуть из этого света.        — Кову!        — Не трогай меня, — остерегающий рык сразу заставил её остановиться. — Наша любовь была поспешным выводом, который превратился в горький опыт. Ты — не та, которую я любил, а я полюбил красивый образ.        Она боялась к нему подойти, когда он шел в противоположную от неё сторону. Киара верила, что совсем скоро, стоило солнцу взойти над ними, он вернётся и всё будет, как раньше.        Она не задумывалась над тем, что было раньше, будто понимая, что там невидно ей проскальзывала всепоглощающая фальшь.

XXX

       Кову исчез из её жизни неожиданно, так, будто его никогда и не было в этом прайде, но удивлённые взгляды отщепенцев, что вовсю глазели на неё и искали своего короля, давали понять, что это всё было всамделишное, что ничего из воспоминаний не было глупым сном.        Киара с этого момента его больше никогда не видела.