Неболом

      Как и говорил герцог Эоран, штурм начался, как только в угасающем небе зажглась Оверида. Главы Домов, собравшись в шатре Его Светлости, повторили свои действия в последний раз перед началом, двигая фигурки на карте и посматривая друг на друга в ожидании, не решится ли кто-то из них перечеркнуть весь план своими домыслами и осторожностью. Урлейв вместе с кровником стоял позади джанара, внимательно слушая каждое слово, обронённое в царящей тишине. А за светлыми стенами кипела жизнь. Ржали лошади, стучали молоты, рвались кожаные ремни, с помощью которых тянули осадные орудия, что привёз Белый Бык. Гремела сталь и скрипели мечи, высекавшие искры на точильном круге, плакали жёны и шлюхи, кричали почувствовавшие небо ишракассы, вытягивая длинные гибкие шеи, покрытые костяным гребнем, отливавшим агатом. Приглушённые голоса десятников и сотников перекрикивали друг друга, раздавая приказы, строили солдат в ровные тысячи, готовили к штурму. Смех подвыпивших храбрецов сплетался с роптанием молитв более малодушных товарищей, воспевавших величие богов, прося не столько смелости кинуться в бой, сколько удачи остаться живыми. Вся многотысячная армия, собранная под стенами ке’нагара вдруг ожила, стряхнула с себя ленивое ожидание семимесячной осады, когда плевалась редкими обстрелами из онагров и требушетов, пока сапёры день и ночь рыли земляными червями подкоп под массивными северной и восточной стенами. Четверть часа назад к герцогу прибыл измученный, перепачканный грязью и пылью мальчишка с вестями о готовности. Эсвейт видел, с какой мрачной грустью взирал на деревянные фигурки Олехад вар-де-Арс, пытавшийся переговорами и подкупами открыть ворота Аэлерда, обещая жителям неприкосновенность. Готов был выплатить любые деньги, одарить золотом и наделом всякого, кто решился бы внять голосу разума, а не пустой гордости, но всё сошло на нет, когда измученные голодом и отравленной водой люди смогли ранить кружившего над городом молодого ишракасса, пробив крыло пущенной из баллисты стрелой. А позже в лагерь герцога Эорана пришла выпущенная из ке’нагара лошадь с привязанным к седлу увесистым мешком и болтавшейся на луке шейной гривной. Тогда стало понятно насколько сильно Барнель тар-Амор предан императору. Глупость это или истинная преданность уже не было важно, путь мира был попран пролившейся кровью и обесчестен, а значит улицы Аэлерда будут усыпаны телами жителей и защитников.       — Сегодня Оверида особенно красива, — тихо проговорил Сейбар, выглядывая из-за приоткрытого полога.       — Тогда постараемся восславить её. Пусть напьётся досыта кровью имперских прислужников, — герцог поднял наполненный вином кубок, отсалютовал проглядывающей сквозь щель звезде и сделал глоток. За ним повторили остальные. — Никого не щадить: стариков, детей, женщин — всех. Пусть это будет нашим словом императорскому выродку.       — Эоран! Я понимаю всю боль о народе Нордорана, но зачем нам опускаться до такого?       — Нельзя победить зверя уговорами, мой старый друг. Только силой.       — И поэтому ты хочешь войти в память людей не как принёсшим свободу, а кровавым мстителем? — старый герцог тяжело опёрся о стол, заглядывая в глаза товарища. — Да, этих людей нет. Мы можем только оплакивать и молиться за их души, но устраивать кровавую расправу над теми, кто не повинен в их смерти, уже слишком!       — Ты стар, Олехад, — Эсвейт перевёл взгляд с одного герцога на другого, стоявшего в тени, но покрытые белым доспехи всё равно выдавали его. — Стар и глуп. Твоя дипломатия не более чем слабость, которая порождает гниль предательства. Рано или поздно все, кого ты пожалел и оставил позади, воткнут в твою же спину ножи. Думаешь, тем, кто накопил золота, подобно тар-Амору, захочется его терять, когда старая власть падёт? Мы все знаем, сколь заманчивы и лживы речи ярима и те чудеса, которые творят эти демоны. Этими же чудесами и золотом они затыкают уши и заполняют рты дуракам, надевая на них рабские ошейники. Ты думаешь, что оставляешь свободных людей? Нет, Олехад, ты оставляешь слепцов, видящих только один путь своей никчёмной жизни. Именно от них ты сдохнешь, когда в очередной раз подставишь спину, показывая свою дипломатию.       При свете свечей было видно, как заиграли желваки на щеках герцога вар-де-Арса, как сжались кулаки, покрытые шрамами, в попытке унять вспыхнувший огонь внутри рыцаря. Эсвейт покосился на Урлейва, но тот смотрел не на Олехада, а за его спину, где из тени вышел Ибрах Харданор. Он был моложе герцогов и джанара, погодка Урлейву, как отметил Эсвейт, но куда сильнее впечатлила его внешность, так не вяжущаяся с массивными доспехами Белого Плаща. Красивый, если не сказать женственный, с тонкими чертами узкого лица, обрамлённого чёрными тяжёлыми локонами, столь сильно контрастировавшими с белой тканью плаща. Эсвейт сглотнул и отвёл взгляд на молчаливо возвышавшегося Валсира тир-Агара.       — Я ожидал такие речи от тебя, мальчишка. Как и то, как скоро ты занял место своего от…       — Хватит, — прервал начавшийся спор Его Светлость. Он смерил недовольным взглядом одного, затем второго и, смягчившись, продолжил. — Приберегите свою ярость для стен Аэлерда и его защитников. Мы должны помнить, какая цель объединяет нас, и не забывать, что один всегда прикроет другого, как брат прикрывает брата. Я благодарен вам двоим и прошу оставить разногласия за порогом этого шатра.       Эоран выдержал долгую паузу, позволяя себе заглянуть в лицо каждого из окружавших его герцогов, мазнул взглядом по недвижимым фигурам двоих Сыновей и задержался на полном мрачной решимости лице Сейбара. И вновь заговорил:       — Каждую ночь я молюсь всем богам, которых знаю — от южных, что родились в диких племенах алкутов, до безжалостных северных богов бесстрашных симальцев — и прошу у каждого благословения не для себя. Для вас. Для твоей дочери, Валсир, чтобы она вновь смогла встать на ноги и сделать долгожданные шаги в объятия любящей семьи. Для твоих внуков, что подняли мечи и щиты за твою мечту, Олехад. Чтобы они вернулись в свои земли героями, изменившими мир. Перед нами великая цель, что невозможно достичь без усилий, без пролитой крови и пота. Мы создаём новое время, куём его из остатка прогнившей эпохи, закаляем в горниле войны, чтобы выплавить несокрушимое царство.       Эсвейт смотрел на профиль герцога и видел, как сияние окружает его закованную в сталь фигуру. Слушал его речь и чувствовал, как душа, трепещущая от волнения и страха перед штурмом, наполняется храбростью и стремлением стать тем молотом, что ударит по заготовке, высекая искры и придавая нужную форму в руках умелого кузнеца, которым был Эоран. Видел такое же желание в глазах герцогов и их генералов, стоявших поодаль от стола, как они непроизвольно выпрямились, расправили плечи и внимали словам полководца, вверяя ему свою судьбу и судьбу двадцати тысяч людей, последовавших за ними от одного края империи в другой. Сжал в кулак пальцы и легонько пихнул друга локтём, но тот стоял неподвижной статуей, поглощённый речью Его Светлости, не отводя глаз от величественного образа героя.       — Сейчас вы — меч, разящий врагов, поправших свободу людей. А после станете для них щитом. Помните своё предназначение, братья.       — Эоран, пора, — тихо проговорил Сейбар, стоя у входа в шатёр. Его правая рука покоилась на странном, похожем на укороченную глефу, мече с тонкой рукоятью и раскрытой пастью дракона, из которой выходил широкий, заточенный на одну сторону клинок, будто снятый с мясницкого тесака. Золотое напыление давно стёрлось в тех местах, где пальцы хозяина чаще всего касались металла, насечки — тонкие полоски, шедшие в ряд — мрачно напоминали сколько голов было срублено этим зловещим оружием.       Герцог кивнул, взял шлем из рук своего оруженосца, стоявшего за правым плечом Его Светлости, и вышел к солдатам.       Эсвейт смог сделать шаг к пологу, лишь когда никого, кроме него, кровника и Сейбара не осталось внутри шатра. За тонкими белыми стенами взревели тысячи глоток, приветствуя герцога Эорана, которого каждый считал героем. Застучала сталь о деревянные щиты, затрепетали знамёна и флаги, поднятые в ночное небо, затопали тысячи ног, рождая волну, от которой по земле пошла дрожь.       — Джанар, — Эсвейт подошёл к Сейбару, стараясь не смотреть на пересекающий правую сторону шрам, но каждый раз взгляд притягивал странный, похожий на затейливый узор глиф, вырезанный на смуглой коже генерала. — Что произошло в Нордоране?       — Воздаяние, — пугающим шёпотом ответил мужчина и вышел к остальным, вновь заставив глотки собравшихся солдат извергнуть победный рёв.

***

      Под закованным в костяной панцирь брюхом кассры простирались бокажи, лоскутным одеялом покрывшие берега прорезавших долины и предгорья рек, постепенно уступая место клочкам маленьких рощиц, обступившим поля. Чёрная смоль диких необжитых земель с вековыми лесами, покрывавшими большую часть юго-западных герцогств, изредка вспыхивала маленькими огоньками, почти невидимыми для человеческих глаз, но драконы различали даже такие слабые плевки, как факелы и редкие костры, пылавшие на окраинах глухих деревень, отмечавших праздник Эйгелир — рождение Светоносной Эйгиль. Далёкая, покрытая чёрным саваном ночи, земля превращалась в бесконечную, простирающуюся от края до края тьму — отражение неба, где звёзды тонули в непроглядной темноте, а не усеивали полог россыпью жемчужин. Земля, которая стала домом, вытеснив воспоминания о каменистых, пропахших солью, водорослями и рыбными потрохами берегах Шарийского моря, где меж двух отвесных скал притаилась маленькая деревушка, настолько неприметная, что даже наахвари — слуги Морской Госпожи — не знали о её существовании. Иногда, в порыве встрепенувшейся тоски по родным краям, Ашрей размышлял о судьбе его деревни, не имевшей даже названия, что говорить об отметке на картах. Живы ли его старики, принявшие в дар золото за чумазого и худого мальчишку из рук пришедшего к ним демона? Братья и сёстры всё так же отправляются в море и закидывают сети в серые волны в надежде на хороший улов? А может, они покинули недружелюбный берег и купили дом на окраине Афраиза или Бэй’зу, что славится своими пастбищами, завели скот, девушки стали порядочными жёнами, а братья вступили в ряды городской стражи, нашли хороших невест, обзавелись детьми. Эти мысли успокаивали его и в то же время давили на горло, будто сапог врага, не давая свободно вдохнуть. Если бы они отказались, если бы Тейрран дер-Керр не встретил его тогда на берегу, не увидел в нём что-то, заинтересовавшее столь могущественное существо, что тогда стало бы с семьей Ашрея? Нет, что произошло, то произошло. Прошлое осталось позади и думать о нём, пытаясь узнать иные пути, скрытые пологом ушедших времён, было столь же глупо, как пытаться укрощать огонь или ветер. Только тысячерукий и тысячеглазый Альфай’Ядинь знал, как могла состояться жизнь смертного, вступи он на ту или иную тропу жизни.       Поток воздуха, разбивавшийся о треугольный киль Келфры, хлестнул по шлему, проникая в смотровую щель, заставляя на мгновение зажмуриться. Сидя в седле, закреплённый поясными крюками к низкой спинке, Ашрей подался вперёд, прильнув к чешуйчатой шее кассры, и провёл ладонью по холодным от ветра пластинкам. Он ощущал, как работали мышцы и двигались кости, когда мощные кожистые крылья загребали воздух, а после расправлялись огромными парусами и ложились на поток ветра, удерживая гигантскую тушу ящера. Позади него, на расстоянии, трое всадников замыкали клин, ещё один держался по правую руку, а впереди, нависая над миром исполинской тенью, парил дракон Первого Копья — Мартуг. Чёрный, лоснящийся под серебристым светом, он устрашал не столь размерами, сколько невероятной силой. Мартуг был старым, но крепким драконом, пережившим множество битв и хранивший на своей шкуре шрамы, где чешуя обнажила белеющую кожу. Уступающий в размерах Келфра был младшим из выводка и единственным выжившим — королевский сын, Принц, которому предначертано стать Королём и занять место отца, что отправится в Доубарийские сады под ласковую ладонь Эйгиль.       — Сегодня предстоит тяжёлый бой, друг, — беззвучно нашёптывали губы всадника. — Мы должны постараться.       Внутри Ашрея разлилось приятное тепло, будто его кожу объяло мягкое пламя костра, ласкающее уставшее, продрогшее тело и вливающее уверенность напополам с силой, — дракон отозвался на его слова. Пальцы заскользили по чешуе, пересчитали костяные пластинки и вернулись на жёсткий кожаный воротник, обнимавший толстую шею кассры подобно лошадиному хомуту. Глядя на едва заметную фигуру Первого Копья, Ашрей не чувствовал уверенности, обычно наполнявшей его в час предстоящей битвы, но тревога заполнила душу, как вода — чашу, впиваясь иглой в затылочную кость, причиняя назойливую боль. Из всего приказа, что получил старик ат-Троу, кхадир узнал лишь цель — помочь Аэлерду в час нужды. Им отдали приказ и они исполнили его, как подобает лучшим воинам Шейд-Рамала. Ашрей невольно усмехнулся. Среди тьмы и звёзд они были не более чем безликими тенями, отправленными могущественной волей в сторону долины, осаждённой двадцатью тысячами воинов, готовых пролить кровь. Война, раздирающая весь восточный край империи, начиная от северных границ и до самого Шарийского моря, всё больше и больше пожирала невинных, втягивая в своё бездонное нутро новые города и поселения, люди бежали прочь, бросая дома и землю, а те храбрецы, что остались, либо стали кормом для ишракассов мятежного джанара, либо принесли клятву герцогу. Восток горел не только от восходящего солнца, но и от огня восстания.       Он невольно вспомнил чёрные, сожжённые до костей лица нордоранцев, смотревших на него пустыми дымящимися глазницами, их скрюченные пальцы, тянущиеся к высоким сапогам, что с хрустом ломали обугленные конечности, сплавленные между собой в одну массу. Ашрей был солдатом, был фасхран’кассрой, щитом и мечом империи и, глядя на стремление Тейррана принести мир, всем сердцем пытался ему в этом помочь. Но день, когда он увидел надежду в глазах умирающего мальчишки, принёс сомнения. Правильно ли они поступают, пытаясь огнём встретить огонь? Он выпрямился, расправил плечи, стряхивая груз размышлений, и посмотрел на Первое Копьё. Тот поднял раскрытую ладонь, блеснув стальными чешуйками, и дал знак снижаться.

***

      — …Проры-ы-ы-ыв! Поглоти вас Пустота! Проры-ы-ыв!       Натужный, охрипший голос командира загремел над головами защитников, вселяя в них страх. Огаст, ещё безусый и едва разменявший пятнадцатую зиму мальчишка, невольно вздрогнул и широкими, полными ужаса, глазами посмотрел на чёрный провал, зиявший там, где мгновение назад была стена, а вместе с ней и четыре сотни защитников вместе с баллистами. Он всхлипнул, мёртвой хваткой сжал копьё, чей наконечник ходил из стороны в сторону, и попятился. Как и Барно, Ульфа, Безухий Асши и старик Вахир, Огаст надеялся на неприступные стены Аэлерда, ведь их возвели дэвы, напитали магией, даже драконы бессильны против стоявшего в линдарийской долине ке’нагара, куда уж каким-то мятежникам, почти¹ полгода его осаждавшим. Огаст продолжал отступать, глядя на сомкнутые ряды защитников, пытавшихся удержать новую волну солдат, успевших забраться на стену. Звон стали о сталь смешивался с криками боли и ярости, дерево хрустело под ударами мечей, пики прошивали стёганные доспехи, кольца порванных кольчуг сыпались под ноги, в лужи крови. Тех, кто падал, затаптывали. Огаст успел увидеть, как мелькнула белокурая копна волос Ульфы — часть их окрасилась в красный, а сбитый с головы шлем валялся у её ног; как в короткой схватке она смогла оттеснить врага к краю, и тот, уже падая, схватил Ульфу и утянул за собой вниз. Справа от трясущегося Огаста закричал Барно. Истошно, по-звериному дико, и мальчишка, невольно повернувшись на вопль, увидел бородатую голову, описавшую короткую дугу и покатившуюся по каменному полу, окропляя его кровью.       — Северная стена! Не дайте им…       Голос командира сорвался на визг, когда острые когти ящера впились в его плечи и подняли над городскими стенами, чтобы в тот же миг выпустить. Грузное тело с влажным хрустом шлёпнулось возле зажмурившегося Огаста, заставив того подскочить, тонко взвизгнув. Он смотрел на неестественно вывернутые руки и ноги командира, на растущую лужицу крови под телом, напоминавшим тряпичную куклу, и чувствовал, как тошнота подбирается к горлу, ползёт вверх. Его тут же скрючило спазмом. Блевал долго, пока внутренности не опалило огнём, а в пустом желудке не осталось даже желчи, пока пальцы, сжимавшие древко, не свело судорогой. Не вытирая губы, лишь сплюнув кислую слюну, Огаст отбросил копьё и побежал. А ведь сегодня ночью Барно обещал сводить к красотке Мариве, чтобы та сделала из него мужчину, а после отыграть у Ульфы сапоги, что успел стянуть с раненого Сына Змеи и через день проиграть в кости. Все семь месяцев он пытался не думать о солдатах, окруживших Аэлерд, пытался жить, как и остальные, надеждой на спасение. Но запасы истощались, а вода стала отравленной. В озере плавали вздувшиеся трупы, воняло тухлым мясом, болезни забирали жителей одного за другим. Крысы поедали младенцев и беспомощных стариков, бегали стаями по пустым улицам, искали новую пищу.       Огаст не оглядывался — позади была смерть. Сквозь едкий дым, грохот и крики он мчался без остановки, чувствуя, как сердце мечется в груди, достигнув предела. Спускаясь по винтовой лестнице башни, споткнулся и покатился кубарем вниз, услышав как хрустнула кость. В боку вспыхнула боль и рука безвольно повисла вдоль тела. Он сплюнул кровь, шмыгнул и поковылял до двери, прислушиваясь к далёкому шуму боя. В углу что-то зашевелилось. Огаст дрожащей рукой потянулся к ножу, когда на свет факела покачиваясь вышел Асши. Свежий шрам разделил его лицо, вместо левого глаза зияла кровавая пустота. Держась из последних сил, Асши прошаркал к остолбеневшему Огасту и прислонился к стене, медленно по ней сполз на пол и зашептал:       — Мы все мертвецы… Мы все уже мертвецы… И ты, и я, и Ульфа. Даже Барно. Мы все мертвы. Нам не выжить… — и захихикал. Страшно, тонко, глядя во тьму перед собой.       Нужно было его подбодрить, сказать, что он хорошо сражался, что всё не зря и имперская армия вот-вот появится, но Огаст знал — Асши прав. Но только не в том, что они оба мертвецы. Сплюнув кровь, он приоткрыл дверь и попытался разглядеть, что происходит на улице. Там, где была стена, сквозь пыль, сверкая в факелах белыми латами, маршировали ровные квадраты рыцарей, а над ними возвышалось знамя белого быка. И, как бык, они давили и насаживали на копья, будто на длинные рога, отчаянных глупцов, ещё хранивших верность своему городу. Четыре с половиной тысячи солдат и ещё три тысячи призванных на службу мужчин, стариков и мальчишек, способных держать в руках пики, копья и топоры, которых обучали кое-как в надежде на помощь из столицы. Полсотни отчаявшихся, но храбрых женщин примерили кольчуги и щиты, чтобы встать плечом к плечу с мужьями, отцами и братьями. И теперь каждый из них лежал бездыханным, истерзанным, едва узнаваемым в куче тел, устилавших галереи и улицы. Ругались, поскальзываясь на размякшей от крови земле, солдаты, облачённые в иссиня-золотые цвета тир-Агаров. Огаст прижался к стене, взмолился Керу-Даровавшей-Надежду и побежал.       Свист стрел и короткий металлический стук за спиной подстёгивал его не останавливаться и уж точно не оглядываться. Короткий болт просвистел над плечом, впился в чахлое деревце, Огаст тут же резко повернул вправо и, петляя зайцем, втянув голову в плечи, попробовал добраться до конюшен. Краем уха ещё месяц назад он слышал от какого-то бездомного о тайном лазе, что вёл в канализацию, а оттуда в озеро. Если получится выбраться — уедет из этой проклятой страны.       Огаст завернул за угол, остановился, тяжело привалившись к стене, и перевёл дух. Его не преследовали. Кварталом раньше на лучников набросился отряд защитников, увязнув в короткой, но кровавой битве. Огаст не оборачивался, старался лишний раз не смотреть в ночное небо, боясь увидеть над собой тень ишракасса. Их было не меньше дюжины и каждый представлялся здоровенной, больше коня-тяжеловеса, ящерицей с длинной шеей и хвостом, чей клюв без труда сдавливал латные доспехи.       — Ясноокая Керу, обрати свой взор на меня, — нервно забормотал мальчишка, растирая пот, грязь и капли крови по лицу. — Смилуйся и одари своей заботой и любовью, влей в меня надежду, отведи неудачу, отпугни смерть…       Он сглотнул и прислушался. Тишина.       — Если выберусь… когда выберусь — преподнесу самое ценное, что у меня есть с именем твоим на губах, — и судорожно втянул воздух.       Послушался цокот копыт по мощённой дороге. Огаст притих, вжался в стену, будто надеясь в ней раствориться, и замер. Неспешный цокот нарастал, разносился одиноким звоном по пустой улице, заглушая сердцебиение мальчишки. «Лошадь!» — радостная мысль опалила его ум и он тут же выскочил из своего укрытия в надежде поймать животное.       — Надо же, какой подарочек, — два рубина насмешливо смотрели на Огаста, оценив того с головы до пят. Острые клыки клацнули в кривой холодной усмешке, когда глаза мальчишки расширились от ужаса глядя на козлоногого. — Что стоишь, дружочек. Беги!       И хлопнул в ладони.       — Беги-беги! — раздался за спиной девичий голосок. — Беги, как ветер! Иначе догонят волки! Волки догонят и пожрут! Плоть твою сдерут, обглодают косточки!       Огаст не слушал, бежал сломя голову, не разбирая дороги, петляя по улицам. Дома у городских стен полыхали и теперь вокруг замка бушевало огненное кольцо, пожирая деревянные постройки, конюшни, псарни и казармы. Горели тела убитых, смрад жжёных волос и кожи расползался с жирными клубами чёрного дыма, заволакивая небо. Окружившие город солдаты рубили, кололи людей, выбегавших из горящих домов, резали как скот. Рассечённые тела детей выглядели поломанными игрушками рядом с бездыханными телами матерей и отцов. Один из солдат отобрал у женщины свёрток с кричащим от страха младенцем и тут же швырнул в горящий дом, с кровожадным удовольствием глядя, как за малышом кинулась плачущая мать. Вопили над головами ящеры, изредка пикируя и подхватывая уродливыми лапами кого-то из толпы. Люди в панике метались по улицам, терялись и теряли близких, пытались добраться до открытых ворот замка, очутиться в безопасности мощных стен. А в спины впивались арбалетные болты и тонкие древки стрел. Вокруг царило безумие, так любимое Оверидой, спустившейся собирать кровавую жатву.       Огаст выругался. Грязно, зло, как научился за время своей службы, и понял, что не успеет добраться до замковых ворот до того, как их закроют. Аэлерд был обречён. А вместе с ним и он сам. Слёзы покатились по испачканным щекам, щипля глаза. Огаст плакал. Стоял на площади в окружении тел, не глядя на страшную давку, не слушая крики и ругань, и плакал навзрыд, глотая злые слёзы и даже не пытался прятаться.       — Что это тут у нас? Защитничек тар-Амора?       Огромная рогатая тень нависла над Огастом, отчего тот невольно попятился назад, пока не споткнулся о распластанное тело женщины, и не рухнул на зад, прикрывая голову целой рукой. Могучая фигура человека… нет, скорее быка, отдалённо несущего человеческие черты, возвышалась над ним, а позади, смеясь и улюлюкая, толпились солдаты в чёрных кожаных доспехах, скалясь в уродливых усмешках.       — Недобиток, значит, — глаза-щелочки гиганта опасливо сузились, изучая мальчишку, намочившего от страха штаны и теперь трясущегося в собственной луже, как побитая собачонка.       — Чуете, как дерьмом понесло? — выкрикнул кто-то за спиной.       — Чудо, что его ратмирские выродки не нашли, по такой-то вони.       — Молись своим богам, паскудец, — быкоголовый задрал голову, силясь что-то разглядеть среди дыма, и вдруг, во всю мощь глотки заорал. — Ахре’ва! Сехерре ахре’ва! Кассра!       Огаст поднял взгляд и зарыдал.

***

      Аэлерд стремительно приближался, а вместе с этим рос страх. Не тот, что сковывает члены и не даёт вздохнуть, а беспокойный, полный трагичности ужас от ожидания увидеть чудовищную картину, развернувшуюся подле стен ке’нагара. Мартуг сложил крылья и спикировал вниз, чтобы вновь позволить ветру подхватить себя над самыми зубцами возвышающегося над объятым пожаром замком. Кружившие над живым потоком людской реки ишракассы с пронзительным криком разлетелись в стороны, будто перепуганная стая птиц, теряясь на фоне могучего реликта. Огромные крылья накрыли собой город, тень пролетела над замершей армией и изрыгнула из недр глотки жидкий янтарь огня. Крик сотен голосов слился в один, утопая в рёве нового пожара. Огонь пожирал плоть, плавил металл, заставлял дерево осадных машин чернеть. Ровный строй солдат застыл и тут же разбился, брызнул в разные стороны, ломая ровные ряды. Уверенные, алчущие крови и победы солдаты прятались, под стенами домов, пытались убежать от нового потока огня, расталкивали тех, в ком осталось чувство долга. Мартуг пролетел над Аэлердом, разрывая крыльями клубы дыма и пронёсся над лагерем Эорана.       Ашрей повторил за Первым Копьём манёвр, следуя на расстоянии, выискивая из дюжины аль’шир смельчаков, решивших помешать Драйгану ат-Троу. Кайра, Третье Копьё, пикировавшая рядом с ним, заставила дракона расправить крылья раньше Келфры и направилась в сторону северной стены к ровному прямоугольнику Белых Плащей. Стройные ряды задрожали, разомкнулись, схлынули от центра, куда Бейхар направил огненное дыхание, но потеряли около двух десятков рыцарей, корчащихся в агонии, заточенных в раскалённых оплавленных латах. Знамя быка упало, но тут же вновь воспряло над головами, подхваченное кем-то из рыцарей. Засвистели болты и стрелы, рябью прокатились команды сотников, восстанавливая поломанный строй.       — Двадцать тысяч — это многовато даже для нашего кхадира, джанар, — всплыли в голове слова Кайры перед тем, как они отправились в Аэлерд.       — Всё куда интереснее, девочка.       И теперь, глядя вниз, где с одного края армию Эорана жгли три дракона, Ашрей увидел, как отрезанная западная часть слилась с пёстрой южной и огромной массой давила своих союзников, тесня к стенам, где бушевал огонь. Они трепали попавших в ловушку солдат тир-Агара, расчищая путь магией и добивая сталью. Паника захлестнула ряды сине-золотых, заметались лошади, скидывая всадников, разбитые на кучки солдаты ощерились пиками, но одни за другими исчезали в море разношёрстной дикой орды. Страх был сильнее дисциплины. Жажда жизни сильнее преданности. И всё же кто-то ещё пытался держаться, как гордый солдат своего герцога, чтобы тут же оказаться обезглавленным или вывернутым наизнанку чудовищной магией диких колдунов. Ашрей смотрел на это, утратив бдительность и поплатившись заскользившим по нагруднику копьём, царапающим краску, пронзительно заскрежетав по металлу. Келфра увёл от удара, поднырнул под пролетевшего мимо ящера, чтобы мощными хлопками крыльев подняться над дымом. Ашрей коснулся неровной полосы, выругался на свою невнимательность и сжал ворот. Небольшая стая ишракассов кружила на расстоянии, будто несмелые крысы, то и дело пытаясь подлететь ближе и вцепиться в шею или хвост дракона. Палаши хищно сверкали в свете луны, грозясь в любой момент впиться в плечо или бедро фасхран’кассры, чтобы стянуть из седла вниз. Меч податливо выскользнул из ножен и тут же отбил метившее в грудь копьё, срезав наконечник. Келфа изогнулся, вцепился зубами в крыло не успевшего улететь ящера и яростно дёрнул головой в сторону, не разжимая пасть. Хрустнули кости, затрещала перепончатая ткань и брызнувшая кровь окрасила чёрную морду дракона. Вниз, на объятые огнём крыши камнем падал верещавший от боли ишракасс вместе с аль’широй. Один из всадников направил своего ящера вниз в надежде помочь своему товарищу, скрывшись в маслянистом дыме. В окровавленных зубах Келфра сжимал оторванное крыло.       Битва продолжилась. Яростная, ожесточённая, лишённая турнирной грации поединка — трое на одного, двое, удары исподтишка, уколы, укусы. Сыновья, кружившие в едином танце, уже не метили во всадника, скорее пытались достать до уязвимости Келфры. Тот ревел, рыча клацал зубами, хватая воздух вместо очередного ишракасса, и выдыхал огонь, подпалив одного из стаи.       — Келфра! — Ашрей отклонился в сторону, пропуская над собой клинок и попытался ответным выпадом задеть аль’ширу, но тот оказался проворнее, уходя с линии.       В шлем что-то ударило, помяло и сорвало с головы, оставив Ашрея беззащитным и потерянным. Звук сочился в уши нехотя, будто те были заделаны воском, голова разрывалась от боли, гудела подобно колоколу. Он повалился на спину, опасно кренясь в сторону, натянулись крепления на крюках, заскрипела сталь. Нанёсший удар аль’шира выбросил сломанное копьё и обнажил меч, направляя своего ишракасса на новый круг в надежде обезглавить всадника. Келфра взревел, заработал крыльями, загребая ими воздух и выпустил струю огня, отсекая назойливых ящеров. Его дразнили царапинами по крепкой чешуе, злили удары копий, метивших в глаза, он чувствовал, как теряет сознание Ашрей. И вдруг сложил крылья и стрелой полетел вниз, словно метя разбиться о площадь горящего Аэлерда. Помедлив, переглядываясь друг с другом в нерешительности, трое аль’шир направили своих ящеров следом. Они рассекали воздух, а земля стремительно приближалась, всё отчётливее становились крыши домов, всё яснее виднелась армия Эорана, отступавшая от стен ке’нагара, ещё бурлившие схватки между наёмниками и солдатами Трёх Домов. Первым не выдержал один из Сыновей Змеи, заставив своего ишракасса расправить крылья и присоединиться к остаткам отряда Сейбара. Двое других, разгорячённых погоней, не отставали от дракона и тот почти у самых языков пламени вновь раскрыл крылья, набирая скорость. Ашрей не оборачивался, лишь сильнее вдавливал ладонь в чешую Келфры, щурясь от искр и горячего воздуха, бившего в лицо. Сосредоточенно, не отводя взгляда, чувствуя, как под пальцами отзывается живая машина, пусть не такая стремительная, но дарующая почти забытые чувства.       Один из преследователей за ним не успел, слишком поздно осознал ловушку. Расправленные крылья опалил жар, заставив заметаться от боли, упасть на едва державшуюся крышу и кубарем рухнуть в горящее нутро дома вместе с перекладинами и кровлей. Второй не отставал. Отчаянно преследовал, силясь нависнуть над головой Ашрея, метя клинком по шее. Келфра, продолжая увлекать его вперёд, резко накренился вбок, перевернулся вокруг оси, уходя от атаки, слегка подгибая крылья, и, выровнявшись, оказался позади ишракасса. Втянул воздух и мощным выдохом вместе с рёвом извергнул пламя, в котором растворился аль’шира.