Ощущения

      В глазах Тошинори недоумение. Но вместе с тем внезапное понимание с догадкой, крутящейся в голове.       Изуку, по обыкновению бормотавший себе под нос разную чушь — приятный лепет независимо от того, что он говорил; и любящий до кончиков пальцев, до каждой своей клетки кожи, прикосновения, сегодня разительно отличался от себя. Его поведение нельзя было назвать «изуковским», ведь даже намёки на весёлые искорки в самой чаще леса — будто маленькие и яркие, невероятно тёплые солнечные лучики, проглядывающие сквозь высокие деревья, пропали почти бесследно: оставив лишь приятные воспоминания о себе.       Потому что в глазах самого Мидории усталость, а во взгляде — капли грусти, готовые пролиться дождём на кафельную плитку в просторной ванной комнате.       — Тяжёлый день? — спрашивает Яги. Он делает пару шагов вперёд, но места всё ещё достаточно, чтобы у Изуку было личное пространство, которым сегодня он, кажется, пока не хочет делиться. И Тошинори уважает его выбор, вздыхая: быть бессильным в любой ситуации точно не было его любимым занятием.       Все мысли меркнут, когда Мидория оборачивается — совсем немного, но Яги видит лицо, искажённое болью. Не физической, а эмоциональной. Болью, от которой душа намного сильнее способна разбиться на тысячи мельчайших осколков. Их не собрать даже спустя долгие годы.       — Она… умерла, — шепчет Изуку дрожащими губами. Он сам дрожит почти что как осиновый листок на последней тонкой веточке, готовой сломаться от сильного ветра.       Тошинори хлопает глазами.       — Новости, — продолжает Мидория. Отворачивает голову в сторону, словно стыдится своих чувств. — Я просто не смог её спасти… Понимаешь?       Тёплая ладонь опускается на плечо. Во взгляде Яги ответная грусть. Воспоминания нахлынывают горечью, неприятно оседающей на языке.       Ведь первый человек, которого ты не смог спасти, это слишком трудно, чтобы нести ношу на плечах одному.       А потому — Тошинори готов её забрать. Разделить одну боль на двоих. Так, чтобы Изуку чувствовал другое: больше, чем холодный ветер, витающий по комнатам призраком и впивающийся своими большими когтями в замерзающую душу.       Мидория не сопротивляется, когда одежду, испачканную грязью, пылью и остатками алых пятен — крови, с него стягивают. Медленно и аккуратно — точно так же, как Яги притягивает Изуку в свои объятия, поглаживая по спине. Совсем как маленького.       Но он не знает, что сказать. Потому что до дрожи боится сломать этот хрупкий, фарфоровый момент. Домашняя рубашка, почти что рядом с набатом бьющемся сердцем, намокает.       Мидория сгибается, горбится, хватается руками за Тошинори, обнимая того как большую плюшевую игрушку.       А сам Яги молчит. Единственное правильное решение приходит в голову самостоятельно…       Изуку едва помнит, как оказался в тёплой ванне, наполненной водой почти до краёв. Ощущая вокруг себя лишь почти что пустое пространство, которое просачивается сквозь пальцев как и ход времени, зелёные глаза тускнеют, напоминая опустошённые океаны, не имеющие дна.       До тех пор, пока спиной не будет чувствоваться другое тепло, отдалённое напоминающее что-то давно забытое и покрытое пылью. Как материнские прикосновения: нежные. И невероятно успокаивающие.       — Нужно расслабиться, — поясняет Тошинори, заправляя прядки уже мокрых волос преемника за ухо. Мидория слегка вздрагивает. Но не от слёз.       Колпачок шампуня открывается с забавным щелчком, а прохладная жидкость выливается на открытую ладонь.       Яги не знает, когда и как совместное купание стало их традицией. Но благодарит всех Богов, потому что касаться Изуку вот так вот — разморено сидя в воде и зарываясь пальцами в зелёные вихры, пушистые как снег: само совершенство мира.       А ещё он не знает, как жил без этого раньше: без возможности ощущать тепло друг друга, ласкать кого-то и получать ласку взамен, обнажаться перед кем-то — не только телом, но и душой, не опасаясь нападения. Это кажется нереальным.       Но Мидория, прижимающийся поближе, крайне реален.       Напряжение вместе с грустью остаётся где-то в душе. Возможно, эта плотина прорвётся когда-нибудь вновь: вместе со слезами и горечью, разрывающими сердце на мелкие и кровоточащие куски. Но не сейчас.       Тошинори по привычке наматывает пару прядей на палец, зарываясь в это беспорядочное, однако безумно очаровательное «гнездо», поглубже.       Волосы возлюбленного кажутся и вовсе шелковистыми, мягкими и естественно вьющимися в умелых пальцах Яги, смывающего осторожными движениями шампунь.       А Изуку бездумно отклоняется назад, прямо на плечо Яги, вызывая у последнего удивлённый вздох.       — Поласкай меня, — тихая просьба. От которой Тошинори не хочет отказаться, улыбаясь счастливо. Но он не может не поддразнить. Это лишь больше позабавит Мидорию.       — Мальчик мой, — начинает Яги. В его глазах веселье, но в то же время — Тошинори действительно осторожен, — разве сейчас я тебя не ласкаю, а?       Изуку фыркает: совсем негромко, даже закатывает глаза. И это самое прекрасное, что его наставник сегодня слышал и видел. Потому что к лицу Мидории, покрытому веснушками — мириадами звёзд, составляющими его личную Вселенную, возвращается такой привычный и чарующий румянец, от которого в груди щемит, а сердце пропускает удар.       Нежные и медленные прикосновения — вот, что Изуку сейчас нужно.       Поэтому Яги ловко намыливает мочалку, начиная поглаживать шею преемника руками. На ней прекрасно смотрелся бы маленький, абсолютно незаметный засос, но вместо него — поцелуй, которым кожа почти опаляется.       Не давая Мидории времени на то, чтобы прокомментировать это хоть как-то, Тошинори скользит мочалкой по голой спине, практически сразу же до поясницы. Потому что Изуку, слишком чувствительный и голодный до прикосновений, кусает от этого губы, сосредотачиваясь на своих ощущениях, которые с каждым мгновением лишь усиливаются.       Массировать круговыми движениями плечи, обводя пальцами каждую веснушку — кажется, их стало даже больше; сплошное и чистое удовольствие даже для самого Яги, усаживающего Мидорию к себе ближе.       Короткие ногти оставляют едва заметную линию вдоль позвонка, вызывающую дрожь.       — Всё хорошо? — спрашивает Тошинори. Его губы ласково покрывают плечи Изуку, уделяя им особое внимание, слегка прикусывая нежную кожу — так, как нравится преемнику. Тот хмыкает.       — Более чем, — ответ Мидории, который был единственной и последней гранью, отделяющий Яги от следующих действий.       Тошинори нравится в Изуку ровным счётом всё: смущённая улыбка, когда руки намного откровеннее касаются ног, оглаживая внутреннюю часть коленок — как Яги пояснил, всего лишь смывая грязь; откровенный румянец — пальцы действительно случайно начинают гладить бёдра, особенно лаская самые нежные части…       И, конечно же, сам Мидория. Потому что его невозможно не любить.       (А ещё, если быть честным, то Тошинори нравится даже то, что не нравится самому Изуку. Потому что эти бёдра, слегка округлые и мягкие на ощупь, явно можно назвать одними из самых идеальных вещей в мире)       Он совсем увлёкся. Настолько, что собственное возбуждение, как и возбуждение Мидории, уходит на второй план.       Большие руки, сжимающие ягодицы в каком-то даже собственническом жесте и скользящие ниже, заставляют Изуку дышать шумно.       Яги не составляет труда усадить Мидорию к себе на колени — невероятно смущающе, когда в ягодицы преемника на мгновение упирается что-то горячее и твёрдое, а жаркий шёпот льётся Изуку в ухо вместе с игривыми прикосновениями между бёдер:       — Раздвинь ноги, моя любовь.       Румянец достигает, кажется, даже плеч. Но это… приятно.       Тошинори не может перейти к тому, в чём Изуку так сейчас нуждался, пока несколько поцелуев не окажутся в виде маленьких отметин на теле. И с лукавством Яги облизывает мочку уха юноши, слегка посасывая её.       Когда Мидория начинает ёрзать, всё больше возбуждая собой — точно так же случайно, как и Тошинори щипает одного несносного, но крайне любимого мальчишку за ягодицы, Яги по-доброму смеётся. Лицо Изуку просто очаровательно ошеломлённое, как и он сам.       А между бёдер Мидории восхитительно тесно — ладонь проскальзывает с трудом, согреваясь об разгорячённую кожу, дразня её своими длинными пальцами.       Юноша замирает, переставая дышать. Ведь теперь тепло отчётливо ощущается вокруг собственного возбуждения и груди.       Тошинори самозабвенно оттягивает крайнюю плоть члена Изуку и потирает головку пальцами, не признавая незатейливого размеренного ритма. Скорее, желая разгорячить Мидорию сильнее, хоть тот и без того дышит рвано, издавая тихий всхлип, когда вторая, абсолютно свободная рука, играется с сосками, вызывая мурашки по телу и приятные стоны.       — Мой любимый, — говорит Яги, прикусывая мочку уха Мидории, для которого всё это… слишком — сладостное давление на грудь и на его нижние части живота.       Жар распространяется по всему телу, скручиваясь в приятный узел. Не только у Изуку, потому что дыхание Тошинори сбивается, когда он помогает преемнику аккуратно подняться, прижимаясь на дрожащих ногах к стене. Это сильно контрастирует: тепло друг от друга и холод кафельной плитки.       На щеках Мидории всё тот же румянец.       — Это… глупо? — бормочет он, глядя на наставника через плечо.       Яги удивлённо моргает. Несмотря на всю их близость, Изуку по-прежнему остаётся тем самым краснеющим даже от невинных прикосновений мальчиком.       — Вовсе нет, — отвечает Тошинори. Он берёт свою эрекцию в руку, глядя на спину Мидории. На восхитительно красивой, почти что молочной коже, следы — аккуратные засосы, расцветающие маками, а Яги неспешно начинает тереться об ягодицы возлюбленного, прижимая его поближе к стене, чтобы усилить сладостное давление.       Изуку отчаянно хватается пальцами за металлическую полку, когда ладонь Яги возвращается на член Мидории, плавно покачиваясь вместе с целеустремлёнными толчками.       — Что бы ты ни делал, для меня это никогда не будет глупым, — фыркает Тошинори, отодвигаясь на мгновенье — чтобы наклониться и оставить укус на мягкой коже, сжимая идеальные для его рук ягодицы. Он совсем немного мнёт их, пока Изуку расслабляется от этой ласки, одновременно смущаясь лишь больше: то ли от слов, то ли от действий.       Вздохнув, Тошинори ловко находит свободной рукой небольшую бутылочку со смазкой, напоследок звонко шлёпая Мидорию, который оборачивается и смотрит чуточку возмущённо, когда с его телом так обращаются. Но в то же время — на дне его глаз плещется нежность, перемешанная с желанием.       Кажется, Яги даже перебарщивает со смазкой, которая теперь приятно холодит ладони и возбужденный член. Глядя на такого Изуку, донельзя смущённого и шумно дышащего, Тошинори не может иначе.       — Скрести ноги, — просит он озадаченно, потому что Мидория неловко трёт заднюю часть своей шеи, не торопясь принять решение.       — Сегодня я… ну, не совсем готов, — поясняет Изуку, отворачиваясь в сторону. Это вызывает улыбку у наставника.       — Ничего страшного, мой милый мальчик, — пожимает плечами Яги, обнимая Мидорию за талию. Юноша крупно вздрагивает и тихо ойкает — от этих движений он может лучше прочувствовать, насколько наставник возбуждён. — Всего лишь ласка, не более.       И тогда Изуку согласно кивает. Его спина расслабляется, когда наклоняется вперёд, а сам Мидория опирается руками о плитку и позволяет разглядывать себя в полной красе.       Ощущение чего-то тёплого и достаточно скользкого между внутренней части бёдер, где кожа до сих пор остаётся мягкой и невероятно нежной, кажется ему чем-то новым. Немного необычным, но приятным из-за трения.       И всё же, несмотря на явное желание, в своих толчках Тошинори не утрачивает аккуратности и медлительности, покрывая веснушчатую спину поцелуями, расслабляя Изуку лишь больше, когда он и вовсе кажется теперь чем-то невероятно лёгким, даже эфемерным. А главное — любящим до бесконечности.       Яги нравится, как твёрдые мышцы Мидории практически обвивают его, в то же время контрастируя с потрясающей мягкостью. Кажется, Тошинори никогда не перестанет восхищаться своим Изуку.       Эти ощущения отличаются от настоящего проникновения, но ничем не хуже, потому что возлюбленные по-прежнему купаются в собственной же любви и удовольствии, которое накатывают вмиг.       А то, как Мидория сжимает свои бёдра вместе, когда Яги сжимает его член в кулак, разжигая ещё больший огонь возбуждения, просто невероятно.       — Мой любимый Изуку, — шепчет Тошинори, продолжая толкаться и ласкать своего преемника. Нежная кожа слегка цепляется за крайнюю плоть, оттягивая её. Оттого Яги стонет особенно громко, продолжая опалять ухо Мидории всякими приятными словами: — Мой смысл жизни, моё самое сокровенное в мире…       Тихие всхлипы доносятся до слуха Тошинори сквозь вату, но от них он смотрит на Изуку испуганно, мгновенно расслабляясь.       Боже, трудно привыкнуть к тому, насколько Мидория чувствительный. Во многих отношениях. Ведь сейчас на его лице, тронутым личным солнцем, оставившим на нём сотни поцелуев — веснушек, плещется счастье, ничем не прикрытое: такое яркое, ослепительное.       Горячая жидкость стекает по бёдрам и по плитке — но возлюбленных едва ли это волнует. Не тогда, когда громкие стоны от кульминации дают росток новым ощущениям. И точно не тогда, когда Изуку переворачивается, плача в плечо Яги, вздрагивая всем своим телом от невесомых прикосновений к спине и от недавнего оргазма.       А Тошинори легко улыбается. Слизывая маленькие кристальные капельки — солёные на вкус слезинки, им двоим невероятно сладко на душе.       — Я всегда буду с тобой, мой мальчик, — говорит Яги хриплым голосом. Он не замечает, как собственные слёзы перемешиваются со слезами Мидории, когда руки переплетаются крепко — как корни деревьев, но в то же время нежно до безумия.       Тошинори бесконечно любит этого мальчишку. Несомненно.       И то, что они ощущают сейчас — разительный контраст с тем, что было какое-то время назад, заставляет их двоих плакать от счастья, перемешанным с громким и невероятно приятным смехом…