Особенное чувство

Сидя на подоконнике, Эшли с тоской смотрела в окно. Свистел ветер, крупный снег мельтешил, застилая улицу. Виннипег славился своими длинными промозглыми зимами, эта и вовсе казалась Эшли бесконечной. Под Рождество умерла бабушка: быстро, внезапно, от остановки сердца. Эшли не понимала, как это возможно: был человек (ходил, улыбался, строил планы) — и нет человека. В один миг. Жизнь самой Эшли примерно с такой же скоростью полетела кувырком. Она осталась одна. Была ещё мать… Ха, Эшли чувствовала себя такой дурой, что понадеялась на неё, вообразила, что хотя бы сейчас они станут семьёй. Да-да, как же! Матери всегда на неё было плевать. Все четырнадцать лет. Она помогала бабушке её содержать, примерно раз в неделю заявлялась в гости с подарками, вся такая добрая, красивая, как с обложки, приторно пахнущая духами; а через несколько часов сбегала: подруги и любовники были важнее. Всегда. Ребёнком Эшли просила, почти умоляла её остаться; повзрослев, стала лишь хмуро провожать взглядом до двери. Каждый её уход всё равно приносил ужасную боль. Эшли разрывали противоречивые желания: ей хотелось потребовать, чтобы мама не приходила никогда и не травила душу, и наоборот, чтобы она приходила как можно чаще. Теперь всё разрешилось само собой. По-настоящему кошмарно. Маман взяла и объявила, что всё уладила, всё будет просто зашибись: Эшли поедет жить к своему отцу. Наверное, с таким же довольным лицом она бы объявила, что отдаёт её в приют. Эшли чувствовала себя так, словно её отхлестали по лицу. Она, чёрт возьми, и дня не знала своего отца, видела только на фотографии маминого школьного альбома. И этот чужой человек позаботится о ней лучше? «Да какого хрена?!» Эшли наговорила матери много злых слов, заперлась в своей комнате и разревелась, чувствуя себя преданной. Проданной. Ей хотелось сбежать, но куда? Друзья не помогут, не будет же она жить у них до совершеннолетия. Всем остальным плевать. Никому она не нужна. Никому. Прошло две недели, и каждый день Эшли надеялась, что мать опомнится. Передумает. Но нет, чуда не происходило. Эшли зажмурилась, приложив ладонь к прохладному стеклу. Вот бы ветром стать. Унестись отсюда прочь, свободной от всего и всех. Дверь в комнату открылась, послышались шаги. — Ты уже собрала вещи? Эшли вздохнула, открыла глаза и кивнула. — Ты всё ещё не разговариваешь со мной? — Да пошла ты! — взорвалась Эшли, на глаза навернулись злые слёзы. Она повесила на плечо сумку с ноутбуком, схватила за ручку большой розовый чемодан и поволокла его к выходу из комнаты. — Эшли, милая, ну постой. — Мама схватила её за руку. — Отвали от меня! — Эшли отпрянула от неё. Красивое кукольное лицо мамы исказилось, как от боли. Эшли не испытала ни жалости, ни злорадства. На душе разом стало как-то пусто. — Ну почему ты меня не любишь? — тихо спросила Эшли. — Я люблю тебя. — Ярко накрашенные губы мамы задрожали, она всхлипнула, прижав ладонь ко рту. — Я очень тебя люблю, но совершенно не умею быть матерью. — Можно подумать, ты пыталась! Разочарование накрыло Эшли с головой. Она так надеялась, так надеялась — и ничего. Только дерьмовое оправдание напоследок. Дальше — как в дурном сне. Новоиспечённый «папуля» помог погрузить чемодан в багажник. Эшли села на переднее сиденье и наблюдала в окно, как отдаляется десятиэтажное многоквартирное здание, в котором она жила. Тоненькая фигура матери застыла на его фоне. В горле встал сухой ком. Эшли закусила губу, стараясь не расплакаться. Хотела она этого или нет — начиналась новая жизнь. И лучше обойтись без дурацких истерик, которые ничем не помогут. Эшли покосилась на молчаливого мужчину за рулём: — Так что, мне называть тебя папочкой? — спросила она ядовито. Он на этот выпад и бровью не повёл: — Можешь звать меня по имени, — голос у него был низким и хриплым. В нём на первый взгляд мало осталось от утончённого худенького паренька с фото в мамином альбоме. Юным он производил впечатление человека творческого, увлечённого. Эшли в своих фантазиях почему-то рисовала отца художником или певцом. Кем-то креативным и ярким. Мужчина, сидевший рядом с ней, выглядел как типичный сельский житель, привыкший к физическому труду: широкоплечий, очень крепкого телосложения, лицо обветренное, поросшее тёмной щетиной. От мамы Эшли знала, что он работал на лесопилке. Вот тебе и творческая личность. Небось он и жил не в самом Тандер-Бэйе, а в какой-нибудь унылой деревушке поблизости. Хотя окрестности там должны быть живописными, Эшли гуглила: не самый худший вид, особенно летом. Много водопадов и лесов, огромное озеро. Что особенно круто: много солнечных дней в году. Уж чем-чем, а этим пасмурный и холодный Виннипег похвастаться не мог. Эшли мысленно прикинула, насколько они с «папулей» похожи. Вздёрнутый длинный нос, тёмно-каштановые волосы и синие глаза точно от него. Жаль. Её мама настоящая красавица, а она… Ну, максимум симпатичная. — Ладно, Рэй… — сказала Эшли, попробовав имя на вкус: ну, не так уж и дико. Всяко лучше «папули». — Зачем ты в это вообще вляпался? — В это? — В отцовство. Надоело жить спокойной холостяцкой жизнью? Ты ведь холост? — Я вдовец. — Он бросил мимолётный грустный взгляд на правую руку, лежащую на руле, и Эшли заметила на безымянном пальце обручальное кольцо. — И я твой отец, разве тут должна быть ещё какая-то причина? — Почему только сейчас нарисовался? — не унималась Эшли. — Вы с мамой жребий тянули, кому достанется такая непосильная ноша? — Послушай, — с запалом начал он, но тут же сбавил тон, — нам было семнадцать, и… Мы совсем не были готовы к такой ответственности. Лора сказала, что собирается сделать аборт, и я не стал её отговаривать. Это было ужасно, но в тот момент казалось единственным выходом. Она переехала буквально через месяц в другой конец страны, и я многие годы ничего не знал о ней. И о тебе. — Он замолчал, и Эшли, решив, что на этом всё, отвернулась к окну. Она всегда ценила искренность, но короткая речь Рэя — определённо не те слова, которые ей хотелось бы услышать. Эшли сама не знала, что именно хотела услышать от чужого-родного человека. — Я был счастлив, когда узнал о тебе. — Ты, по правде, вообще не производишь впечатления счастливого человека. Если мать Эшли многие могли принять за её старшую сестру, то Рэй… Рэй казался старше своего возраста лет на семь, а то и все десять. Наверное, в этом виноваты чертовски угрюмый вид и не особо опрятная щетина. А ещё взгляд его отчего-то казался тяжёлым, разбитым. Эшли считала, что у неё и своих проблем хватало, а с этим молодым стариком и вовсе можно будет скиснуть от тоски. — У меня сейчас непростые времена, но я над этим работаю. Эшли кивнула, решив не докапываться. Понятно, что раз он вдовец, то драмы в его жизни хватало как минимум по этой причине. — А если решишь, что отцовство не для тебя, что тогда? Отдашь в приют? — Нет, — ответил он серьёзно. — В лабораторию при каком-нибудь научном институте. — Что? Зачем? — На опыты. Эшли на секунду опешила, а затем коротко рассмеялась: — Ой иди ты. Надо же, шутить он всё-таки умел. В Тандер-Бэй они приехали ночью, спустя долгих восемь с половиной часов в дороге. После короткой экскурсии по двухэтажному дому Эшли приняла душ и легла спать. Мама звонила несколько раз, наверное, хотела узнать, как они доехали, но Эшли её звонки проигнорировала. Говорить с ней не хотелось всё ближайшее столетие. Это странно - проснуться в абсолютно чужой комнате с пониманием, что это теперь вроде как новый дом. Ещё страннее услышать дождь, ведь ещё вчера мела метель. «Ещё вчера был Виннипег», — напомнила себе Эшли и подошла к окну. Дождя не было, но с крыш растаявший снег стекал крупными каплями. Ветки елей гнулись под тяжёлым мокрым снегом, на дорогах блестели лужи. Середина января, и такая оттепель. Надо же. Эшли, конечно, знала, что Тандер-Бэй — обласканный солнцем город, но всё же такая перемена в погоде выбивала из колеи. Непривычно. Позавтракав вместе с Рэем, она осмотрела дом получше. Пришлось признать: здесь довольно уютно. И для «деревенщины» Рэй обладал неплохим вкусом и финансовыми возможностями, так как меблировка выглядела весьма недешевой. Да и жил он всё-таки непосредственно в Тандер-Бэе, и даже не на окраине. В углу спальни Рэя — Эшли хотела заглянуть туда лишь одним глазком — стояла очень стильная красно-коричневая гитара. «Вау!» Эшли обогнула двуспальную кровать и подцепила пальцем струну, вызвав гнусавый дрожащий звук. Гитару определённо нужно было настроить. Играли ли на ней когда-нибудь вообще? — Ты красотка, ты это знаешь? Божественного вида гитара ответила согласным молчанием. — Рэй, Рэй! — это тупо, орать на весь дом, но Эшли разбирали эмоции. — А?! — Можно тебя на минуточку? Он не ответил, но Эшли услышала шаги по лестнице. Ожидая его, Эшли осмотрелась. Взгляд упал на свадебную фотографию на прикроватном столике. На ней Рэй казался значительно моложе, чем сейчас, и значительно счастливее. Когда он вошёл в спальню, Эшли взяла фотографию в руки, рассматривая поближе. Невеста была красивой голубоглазой блондинкой. Рэй кружил её на руках, она смеялась. — Ты, наверное, очень её любил? — Ты для этого меня позвала? — недоверчиво уточнил он. — Я хотела спросить о гитаре, но… — Эшли смутилась, заправила короткую прядь за ухо. — Прости, лезу не в своё дело. Она сама не знала, какая муха её укусила. Эшли не хотела лезть в душу, просто… Ничего не могла с собой поделать: ей хотелось узнать его. Она ужасно боялась начать надеяться и снова испытать разочарование, ощутить себя ненужной. И всё же он её отец, и он не казался плохим. А вот грустным — очень. Рэй вздохнул, хмуро сунул руки в карманы джинсов и сдержанно ответил: — Да, любил, — помолчав, он добавил: — Потому и женился: хотел прожить с ней всю жизнь. — Мне жаль, — сказала Эшли искренне и осторожно поставила фотографию обратно. — Так что насчёт гитары? — Сыграешь? — Нужно сначала её настроить. И настроиться самому. — Я дам тебе время. — Эшли робко улыбнулась. — Немножко. — Хорошо. С понедельника она пошла в новую школу. Оттепель не прекращалась, одеться пришлось в осеннюю куртку и лёгкие сапоги, и даже зонтик прихватить. Рэй сказал, что по меркам Тандер-Бэя январь выдался очень тёплым. Первый день в школе прошёл нормально. Никто не обратил особого внимания на облущенный чёрный лак на ногтях, неаккуратно отросшее каре и выцветшие синие пряди в волосах. В Винниппеге её даже подруги назвали бы отстоем. Эшли никогда себя так не запускала, но после смерти бабушки на неё навалилась апатия. Ей казалось не совсем нормальным, что она ощущает не скорбь, а какое-то гнетущее опустошение. Эшли с бабушкой плохо ладила, но не могла сказать, что не любила. Был бы второй шанс — она бы извинилась за грубость, временами не самое лучшее поведение, постаралась бы стать лучше. Но откуда этому шансу взяться? Домой Эшли возвращалась пешком, попросила Рэя не забирать её. Здесь ходьбы-то было всего ничего — минут пятнадцать. И погода радовала: светило солнце, никакого пронизывающего ветра и мороза. Только лужи раздражали. Эшли почти дошла, как увидела троих школьников на год, может, на два младше её. Один из них пнул носком ботинка тощего щенка. — Пошёл вон, попрошайка. Щенок жалобно заскулил и бросился бежать. — Эй, козёл! Парень обернулся — довольно пухлый увалень, — и Эшли толкнула его в грудь. Он скорее от неожиданности, чем от силы толчка, не устоял на ногах и плюхнулся в грязь. — Тебе нравится, когда с тобой так обращаются?! — Ты сдурела?! Я не собака! — Да, повторюсь, ты козёл! Друзья его подняли, но сдачи дать не позволили. — Тим, ты с ума сошёл, она девчонка! — Конченая, — пробормотал Тим, губы у него дрожали от обиды. — Откуда только взялась? Эшли помахала им рукой и по пути домой искала взглядом щенка, но так и не нашла. Да в общем-то ей и делиться было нечем: свой обед она съела в школе. На следующий день она предусмотрительно оставила половину сэндвича и, о чудо, щенок встретился ей примерно на том же месте. Внешне он напоминал снег на дорогах Тандер-Бэя, такой же мокрый и грязно-белый. Длинная шерсть, скатившаяся в сосульки, возможно, хорошо пушилась, если познакомить её с шампунем. — Привет, Снежок, — поздоровалась она, доставая из рюкзака сэндвич. — У меня тут есть немного покушать. Те увальни тебя больше не обижают? Снежок, конечно, ничего не ответил, но обеду обрадовался. Их встречи стали регулярными, к концу недели он уже провожал Эшли домой. Было очень грустно расставаться с ним. — Можем его оставить, — сказал Рэй на кухне в пятницу. Должно быть, увидел щенка в окно. — Правда? — Эшли невольно затаила дыхание. Так нелепо, но она даже не рискнула попросить об этом, хотя очень хотела. У её бабушки была аллергия на кошачью и собачью шерсть, поэтому на четвероногих питомцах стояло строжайшее табу. Оно въелось в подсознание, как нечто незыблемое. — Правда. Эшли рассмеялась и чуть не расплакалась от радости. Такая вроде бы мелочь, но вдруг стало хорошо, изумительно на душе. Как будто случилось самое настоящее чудо. Оно и случилось. — Спасибо, спасибо тебе, — она порывисто обняла Рэя, впервые, и бросилась обуваться. — Куртку не забудь! — крикнул ей вслед Рэй. — Ага. Щенок ушёл совсем недалеко. Бросился к ней, как только она позвала. — Пойдём, малыш, теперь у тебя есть дом. — Эшли взяла его на руки, прижала к себе, и всё равно, что грязный, куртка постирается. — У нас есть дом, — добавила она тихо, будто по секрету. За прошедшие дни Эшли начала потихоньку привыкать к Рэю: это оказалось вообще несложно. Он был немногословен, но неглуп, обладал хорошим чувством юмора, которое, к сожалению, нечасто демонстрировал. Он умел слушать, что бесценно, ведь Эшли любила болтать. Рэй не устанавливал правил, кроме очевидных: не прогуливать школу, быть дома не позже девяти, не включать музыку так, чтобы соседи начали их ненавидеть; звонить, если возникнут проблемы. И самое важное: с ним она не ощущала себя обузой. Дома они вместе отмыли Снежка в ванной. Банные процедуры пёсику понравились. — Я всё ещё помню о твоём обещании сыграть мне, — напомнила Эшли, обтирая Снежка полотенцем. — Ты собиралась дать мне время. — У тебя была почти неделя. Рэй усмехнулся: — А ты настырная, ты это знаешь? — Ну, конечно, я знаю. Сыграй мне! — воодушевлённо округлила глаза Эшли. — Я когда-то воображала, что ты дофига творческая личность, может быть, крутой певец. Покажи, как ты хорош. Ну или насколько плох. Неважно. — Певец из меня точно не очень. Но я играл в школьной рок-группе, это сойдёт за дофига творческую личность? Эшли показала жестом «так себе». — Ладно, постараюсь тебя впечатлить. — Рэй подмигнул ей. И он действительно впечатлил. Может, пел Рэй и не идеально (хотя и не сказать, чтобы фальшиво), но играл, играл виртуозно. Эшли с завистью смотрела, с какой скоростью и уверенностью его пальцы перебирают струны: у неё так никогда не получалось. Правда, в музыкальную школу она ходила на фортепиано, гитару пыталась освоить сама по урокам на ютубе. Получалось так себе. Рэй как будто весь светился изнутри, был расслабленным, увлечённым и не казался больше «старым». Ему необычайно шла эта безмятежность. Песня завораживала. Энергичная, но пронизанная ностальгией. «Я чувствую себя как-то по-особенному, Что-то давит на меня, Во мне растёт это чувство, Внезапное ощущение свободы…»* Услышав эти строчки, Эшли улыбнулась, потрепала Снежка за загривок. Она тоже чувствовала себя по-особенному. Как будто потерялась и нашлась. Отпустила и приобрела. Ужасно непривычное ощущение, но оно совершенно не пугало.

***

Весной приехала мама, провела с ними целую неделю. Эшли взахлёб рассказывала обо всём. О новой школе и друзьях. О командах, которым удалось научить Снежка. О множестве интересных мест в окрестностях Тандер-Бэя… О новенькой гитаре, которую подарил ей Рэй, и его уроках игры на ней. О самом Рэе, который… Эшли не могла это нормально описать, но он совершенно невероятный, хоть и показался ей в первую встречу заурядным до зубовного скрежета. И ей нравилось то, как рядом с ней Рэй оживал, сдержанно шутил, рассказывал интересные вещи, строил планы. Переставал быть таким грустным. Это придавало ей чувство значимости. Нужности. То, чего ей не хватало почти всю жизнь. Когда мама уехала, Эшли не испытала прежней гремучей смеси злости и разочарования. Осталась только грусть. Эшли верила, что с каждым разом будет становиться немножко легче. Что однажды она сможет полностью принять их встречи и разлуки.