Карты и лезвия

      Ход на горы Махакама, растущие на горизонте от самой Бругге, был неспешный, но увлекательный. В какой-то момент ведьмак почувствовал себя в праздничном марше — так ощущалась нелюдская процессия с почти непрерывными песнями, музыкой, смехом и горячими обсуждениями.       Даже окружение: выжженные поля, пустыри мёртвой земли с горелыми огрызками деревьев и построек, не портили никому настроя. Краснолюды, чей дректаг выпал на Вторую Северную Войну, насмотрелись на это дело с лихвой.       — Говно эти ваши войны, — сообщил Торби, прервавшись на секунду от насвистывания очередной мелодии.       — Говно, — согласился Марек.       — То ли дело честный разбой, — мечтательно протянула Бессир.       Снова всё погрузилось в трели. Краснолюды так много свистели, что Яр думал: последнее ухо его точно отвалится. Не отвалилось — в какой-то момент ведьмак свыкся. Пытался посвистывать и сам, но быстро вспомнил, что устройство лица не позволяет. Не присоединялась к этому делу только Бессир, предпочитая мычать или полноценно петь.       — Не знал, что краснолюды мастера свиста, — не выдержал как-то Яр.       — Ой, да… Это мы уже как птички… Свистим, пока могём!       — Да, в Махакаме за такое и с горы можно полететь. Вот, отсвистываемся на всю жизнь!       — В Махакаме нельзя… свистеть?..       — Не, ну так-то можно. Это в шахте нельзя. И в хате нельзя. А ещё при корове нельзя. И около столбов указательных. И под заведениями учебными. А ещё у рудников… А рудники знаешь в Махакаме, где? Да куда ни плюнь!..       Лёгкое замешательство и новая песня Лайки про шарлея из рудника помешали Мареку поинтересоваться причиной таких запретов.       Песни нелюди заводили исключительно человеческие, выученные за год, что даже немного огорчало ведьмака — их он все знал, а вот исконно краснолюдской — ни одной. «Ничего, ещё наслушаюсь, сидя в сугробе посреди феаинна*.»       Когда пела Лайка, остальные затихали, потому что её песен никто не знал. Отбивали ритм. Затихали и потому, что было интересно послушать — эльфийские серенады оказывались полноценными историями и сказками. В большинстве своём о «ведьминах», реже — о старых временах, которых никто в компании не застал. Яру даже показалось, он узнал двух героев: оба они были Котами. Медальон одного из них поблескивал разноцветными камешками глаз у него на груди. Стихи об истребителях нечисти казались Мареку очень знакомыми, хотя он в жизни не слышал, вернее, старался не слышать, песен о ведьмаках, особенно после знакомства с одной уничижительной и парой посвященных Белому Волку.       В шумном походе чувства ведьмака притупились, он осознанно не обращал внимания на знакомые, можно сказать, родные запахи и звуки, а те учащались в округе к вечеру. Ночью игнорировать их стало тяжело, особенно в преддверии кутежа со всеми вытекающими.       Первое место ночлежки Яр забраковал — сказал, что воняет отовсюду трупятиной. Никто этого не слышал, но ведьмаку в таком вопросе грех было не поверить. Прошли лишний час, прежде чем Марек дал добро.       — Значит так, пить без меня не начинаем, — наказал он уже расчехляющим плетёные бутылки краснолюдам.       — А сам чем занят! — воскликнул Торби, глядя, как ведьмак опрокидывает в рот два маленьких пузырька.       Ведьмак поморщился, подняв ладонь, мол, погоди. Сглотнул и выдохнул. Повеяло от него перегноем, кислятиной и только потом слегка спиртом.       — Ой!       — Эликсиры, — мурлыкнула Лайка, подняв носик в сторону Марека. — Силы, скорость и чутьё ведьминов. Вот он сейчас выпил Неясыть и Пургу — реакцию и энергию…       — Всё-то ты знаешь, — хрипнул Марек, ковыряясь в сумке.       — …Смешал, поэтому получилась Нерга, и завтра он об этом пожалеет.       — О, вот чего не знаешь. Не пожалею.       — А чего ты, собсна, их пьёшь? — поинтересовался Коген.       — Чую хрень неподалеку. Зачищу — и ночью нас не понадкусывают.       — Отобраны местные земли у люда! Когда пьяный нелюдь здесь сладко уснёт, В глазах трупоеда станет он блюдом: Хрум-хрум, ам-ням-ням, краснолюд пропадёт.       Нелюди захихикали.       На лицо Яра наползла медленно тень — посерела кожа, глаз обвели подтёки и разбухли вены. Краснолюды всё это уже видели при первой встрече, но хмельных их это не особо смутило, а сейчас выглядело жутковато.       — Кажись, будет махач! — прокомментировал Торби, разминаясь.       Остальные краснолюды взяли с него пример, Лайка начала подбирать резвую мелодию. Марек оторвался от поисков по сумкам хоть какого-то масла.       — Хотите присоединиться?       — Не хотим — присоединимся!       — Вы знаете, как убивать гулей?       — Гулей, чаек, да хоть драконов — всех убивать одинаково.       Марек хмыкнул. В гулях и правда не было ничего секретного, а краснолюды выглядели уверенно. Но кто-то должен был остаться с телегой.       — Со мной идёт только один, эльфка и двое других сторожат лошадей, — сказал ведьмак, тут же получив в ответ недовольные бурчания.       — Я останусь, — вызвался Коген.       В его груди Яр слышал страх. Мудрое решение.       Бессир и Торби вдруг замахали друг на друга руками. Молча обменялись какими-то жестами. «Игра?» Взмах-взмах-жест. Торби ругнулся.       — Я иду! — озвучила результат Бессир.       Марек принюхался.       — Туда.       Ведьмак с краснолюдкой оставили воз с охранниками позади.       Яр достал серебряный меч, забыв на секунду, в каком он состоянии. «Жалко всё-таки. Не зря в Махакам прусь.» Сменил на стальной. Бессир последовала примеру и расчехлила топорик. Внимание Марека привлекли замысловатые вязи на его металле. Заметив это, краснолюдка вытянула оружие ему поближе.       — Со Скеллиге?       — Да. Замечательный, правда?       Марек кивнул. Оружие со Скеллиге обычно не отличалось ни качеством стали, ни исполнением, но хранило в себе дух, какой нельзя было найти в Северных. Будто впитывали железки Скеллиге всю ярость своего края, всю мудрость поколений, любовь и уважение к смерти. Так всегда казалось Яру, казалось и сейчас, пока он глядел на грубый плетёный узор на щеке топора. Хотел он даже заменить стальной меч на подобный топорик, да не потянул переучиваться, а ведь хороший был оберег.       — Жаль, не протащишь в Махакам, — бросил Марек, ловя реакцию Бессир.       Она отвернулась, кисло сжав губы, — переросло это в грустную улыбку. Не ответила.       Ведьмак остановил её рукой. Уставился на землю, на что-то скрытое от незнающих глаз. Через несколько шагов изучил порезы на поломанном стволе.       — Опыт с гулями есть?       — Если гули — это те голубцы, что на четвереньках скочут по могильникам, а морды у них как у дедов бухих — есть.       Марек заулыбался.       — Увидишь хохлатого или шипастого — тикай и мне кричи.       Бессир кивнула.       — Не хочешь заражения — не давай себя ранить. — Яр дёрнул головой на звук, оставшийся неуслышанным девушкой. — Гнездо там. Следи за спиной. Держись края.       Ведьмак с краснолюдкой продолжили путь. Наконец и Бессир стали слышны визгливые хрипы и чавканья. Яр пригнулся, Бессир нужды в этом не было — поваленное дерево, за которым они укрылись, доходило ей до подбородка. Марек показал молча все пять пальцев на левой руке, сжал кулак, тут же добавил ещё один. Бессир кивнула. Яр ткнул краснолюдке на ближайший край дерева, на тянущиеся к небу корни, а сам побрёл на корточках к середине кроны. Замер, подняв руку. Ладонь рассекла воздух — вперёд.

***

      — Слушай, Лаечка, а как вы, ну… познакомились? — спросил Коген.       Они уже раздели мулов и лошадей, но костёр устраивать не спешили. Сидели на телеге и болтали. Коген жевал сухарь, Лайка играла тихонько что-то произвольное, а Торби качал ногами в такт, барабанил пятками по деревяшкам.       — О, чудный был день. Он расследовал… Вообще-то, знаешь, день был кошмарный. Крался кот по железному следу, шлёпал лапами по воде. Шёл на запах уже совершённого, если верить обидной...       — Цыц! — вдруг скомандовал Торби.       Из чащи зашуршало сухостоем, лошади занервничали.       — Ныряй-ка в телегу, Лайка, — прошептал Торби, вытаскивая нож.       Эльфийка полезла на бочки, уселась на сáмой верхушке и затаила руки над гуслями. Коген достал из-под сиденья короткую глефу.       Шевеления повторились уже в ближайших кустах. Сверкнули в темноте два глаза-бусины совсем над землёй. Раздался тихий и совсем не угрожающий рык, тут же перелился в скрип.       Из зарослей вышло споткнувшись, почти выкатилось существо.       Размером с маленькую кошку, оно походило на тщедушного ребёнка в старческих морщинах. Через тонкую в струпьях кожу просвечивали вены, торчали рёбра над надутым животом, выпирали суставы и тазовые кости.       Лайка выдала мелодию удивления, краснолюды переглянулись. Зверь не собирался нападать — наоборот, попятился, обнаружив себя слишком близко к незнакомцам. Нырнул за ближайшее дерево, испуганно крякнув.       — Кис-кис-кис? — предложил Коген, обращаясь скорее к Торби.       — Брось. Это, кажись, дитё трупожора…       — Никогда не видела маленьких гулей! — раздалось с бочек.       — А чего делать то? Резать такую мелочь?       — Мальков обычно отпускают…       — Выкинул как-то малька из сети рыбак да забыл.       Плыл через год — ам — пол лодки как небывало!       Глядь — это мелочь, что он отпустил:       Моряков пожрало, гигантское чудище стало.       Гулёнок выглянул из-за кроны и уставился мутными глазами на чирикающую эльфийку.       — И всё-таки… цип-цип-цип, — не выдержал Коген, обращаясь уже к существу.       Краснолюд протянул в сторону гулёнка сухарик.       — Ща мамка его прибежит — устроит тебе цип-цип… Чё ты, волчат с медвежатами не встречал?       — Но он такой милый…       Заявление сомнительное, тем не менее было в гулёнке что-то присущее всем детёнышам, что-то очаровательное и невинное в круглых испуганных глазках и маленьких ручках, пускай и балансировалось оно безобразностью всего остального.       Существо привлекли звуки Когена. Оно сделало боязливый шаг из укрытия.       — Гули-гули-гули, кис-кис-кис, мич-мич…       Гулёнок неуверенно двинулся к краснолюдам. Оступился на ровном месте, сам себя испугав, запутался в лапках и отскочил с писком. Похлопал глазищами и путь начал заново. Лайка заиграла колыбельную.       — Не бойся, малыш, — подманивал Коген.       — …Только гуля не спит, из норы всё глядит…       — Вот чё ты будешь с ним делать, — проворчал тихо Торби, но мешать не стал.       — Глядить будю, — засюсюкал Коген шёпотом, чтобы снова не спугнуть гулёнка. — Научу ляпу давать…       Тот влажно заурчал, подкрадываясь всё ближе. Он совсем не походил на чудовище, скорее на забитого щенка, который, поджав хвост, шаг за шагом подступал к гигантским устрашающим нелюдям. Вот он уже подполз к замершему краснолюду впритык: понюхал сухарик, глядя на Когена, понюхал пальцы.       Фьють. Малыша пригвоздило к земле кинжалом — тот не успел даже визгнуть. По поляне разнёсся неприятный запах тухлятины.       — Опа, — хрипнуло из темноты, — я чё, попал?       Лайка подтвердила попадание удивлённым перебором, тут же сошедшим к трагичному.       — Он был так близко! — всплеснул руками Коген.       — Малой начинал мне нравиться, — вздохнул Торби.       Они оглядели гулёнка: лопнуло под ножом его пузико. Растеклась по земле зловонная жижа. Коген отшагнул.       — Ох…       Краснолюды обернулись к ведьмаку: он предстал перед нелюдьми весь в крови, не менее вонючий, чем трупик малыша. Сзади вышагивал бодро шар грязи — это была Бессир.       — Ну трубочисты!       — Кладокопатели! — заявила краснолюдка.       — Гонишь!       — Не-а! Марёк, расскажи им!       — Что там рассказывать, — кхк, — гнёзда чудовищ — сплошные заначки.       Ведьмак направился к телеге, Коготь от него отшатнулся, недоверчиво захрипел.       — Да я это, я, балда.       Бессир принялась выворачивать перед братками карманы. Лайка сползла с бочек и присоединилась к осмотру сокровищ, каждому приписывая ноту: на землю посыпались янтарное ожерелье, кинжал в чёрных с позолотой ножнах, серебряная серьга, десять оренов, пара крон, пять флоренов, четыре золотых зуба, несколько железных шариков, посеребрённый браслет…       — Вот это да!       — Откуда у монстров такое добро?       — Так они трупы в норы, — кхк, — тащат, мелких кормить.       Торби отпрянул.       — Это с трупов?!       — Да не, там всё уже доеденное было, — задумчиво возразила Бессир.       — Всё равно, нехорошо как-то…       — Да ладно, чего добру пропадать.       — Ага, оно бы там и лежало в земле, пока не сгниёт, — присоединился ведьмак. — А так хоть я вам чем-то за радушие заплачу. Ножик, вон, хороший нашёлся.       Яр присел над трупом гулёнка. Видел он такого малыша второй раз в жизни — редко они из нор убегают так далеко, да и растут за считанные дни, когда кормят хорошо. А нынче есть, чем покормиться. Больной, что ли? Да нет, гули не болеют ничем. Второй раз за день Марек поймал себя за цитированием не то старых книжек, не то наставников.       Ведьмак надавил на труп носком ботинка, подняв новую волну гнилых ароматов, вытащил клинок из рваного живота. Им же перевернул тельце и начал ковыряться.       — Вот ещё золотое колечко, — бросил он Когену вместе с находкой.       Краснолюд поймал рефлекторно, но тут же откинул на землю: кольцо было на пальце.       — А-а!       — Мы нашли ручей неподалеку, — хихикнула Бессир, поднимая палец. — Давайте там расположимся, а мы смоемся заодно.       Ведьмак отогнал от гулёнка Лайку, присевшую над ним на корточки, плеснул спирта и чиркнул огнивом. Смрад поднялся страшный, и компания поспешила сменить место стоянки.

***

      Ведьмак листал карточки, пока остальные играли в гвинт. Он забыл, по каким признакам туссентский рыцарь учил его отличать подделки, и, держа в руках колоды краснолюдов, вспомнить или вычислить сам не мог. «Может, здесь все настоящие?»       Он искал ведьмаков и нашёл уже троих: двух волков и медведя. Все они, как и подобает ведьмакам, занимались ведьмачьей работой — сражались с чудовищами. «А меня жалко было нарисовать с какой-нибудь ягой…» Марек задумался: кажется, его вообще никогда не рисовали, не считая этой противной карты исподтишка. А ведь в коридорах Юхерн Бана, Школы Кота, висят портреты старых ведьмаков. «Может и себя там повесить? Только стены портить…» Яру попался ещё один охотник. Он как раз был с ягой, только вот… в не самой приличной позе. Марек прыснул. Медальон у него какой-то странный. «Тюлень?» Подписана карта была просто: «Дерьмак».       — Что за… Это почему? — Марек вытянул похабную карточку перед играющими.       Краснолюды при виде её несказанно обрадовались.       — Это из потешной коллекции. Поехал как-то Гвинтус башкой и выдал такую, там штук двадцать карт. Тупые-е-е… Редкие-е-е, — протянул Коген. — У меня только две.       — У меня тоже есть, — добавила Бессир и порылась в игровой колоде под рукой. — Только вы тихо, говорят, если ими светить, они исчезают…       — В эти байки только дети верят! — воскликнул Торби.       — Не байки! — возразил Коген. — Дед мой рассказывал, как у него одна карта золотая пропала! Он потом у кого ни спроси — все плечами жмут, мол, не припомнят даже такой. Так неугодные Гвинтусу карты и испаряются…       Краснолюдка протянула Мареку карту, уворачиваясь картинкой от заинтересованных носов: отряд ещё мог сыграться, и противникам видеть его было противопоказано.       На рисунке какой-то важный правитель с орлиным носом стоял перед армией… голый. Подпись снова странная: «Царь и Бох». Размеры у героя были не царские.       — Забавно. А из какой коллекции, ну, «Йольт»?       Краснолюды задумались.       Лайка вынула «Йольта» с руки (он принадлежал Когену) и положила на стол, не обращая внимания на конспирацию. Краснолюды договорились не играть этой картой при Мареке, но эльфийка, должно быть, об этом забыла.       Присмотрелись.       — У неё нет коллекции, — вспомнил Коген. — Просто нейтральная карта. Вышла лет пять назад, тогда много кровожадных было. Хотя обычно они не такие жестокие.       — Гвинтус не с той ноги встал! — предположил Торби.       — А этот Гвинтус, это вообще кто?       Краснолюды пожали плечами.       — Говорят, дед какой-то сидит на Горе и рисует от скуки гвинт.       Лайка отправила карту Йольта в сброс, вытянула (со второго раза — первая её не устроила) себе у Марека новую на замену и заглянула в руку отвлёкшегося Когена.       — А я слышала, что это бабка, — добавила Бессир тоже очень удобно для эльфийки опустив руки.       — Одно ясно — чудо-пердун, — кивнул Торби.       — А Махакам других и не держит. Одни чудики и пердуны…       — А как он из этого вашего Махакама потом карты по всем Северным разбрасывает? И в портреты родинка в родинку попадает?       Этого никто не знал. Никто и не задумывался.       Полночи дректаг играл на сокровища, которые к столу принесла Бессир. Приняв на грудь, начали воображать, какие карточки обязательно будут у них самих: примеряли лица и позы, оценивали друг друга, пытались придумать хотя бы по две строчки своих личных баллад — Лайка помогала. Ведьмаку пришлось пояснять, что за каждой картинкой стоит песня, о чём, почему-то, в Северных почти никто не знает, хотя эти песни сами и придумывают, и поют.       — Люды, чего с них взять.       Марек опять засыпал с Лайкой, но в этот раз это он устроился у нее на груди. Всегда ли женская грудь была такой холодной? Ведьмак забыл.       — Отхуда ты фнаешь стоха про ведьмахов? — пробурчал Яр не очень осознанно. Пьяный, он не старался чётко что-либо выговаривать.       — Всю... жизнь за вами мотаюсь.       — Захем?..       — Скорее «почему».       Если Лайка и продолжила, Марек этого уже не слышал — его поглотил сон.