Карты и лезвия

      Когда гости с Гозой вошли в помещение, в нём было уже светло. Кукуй, давя всем своим малым весом на ручку цепи, поднимала стеклянное блюдо огня. Гоза с Когеном поспешили ей помочь, но опоздали — что-то под потолком щёлкнуло, и боболаку перестало тянуть наверх.       Вдоль стен просторной, по большей части пустой комнаты разложенные были груды меха, расставлены деревянные болванки и соломенные куклы, в которых угадывались силуэты животных и монстров, но фигура в центре перетягивала на себя всё внимание. Антропоморфный силуэт, изогнутый в позвоночнике по спирали. Метра три в холке, он нависал над вошедшими нелюдьми, раскрыв звериную пасть в немом рыке. В свете огня блестели яростные глаза, влажные клыки, летящая с языка слюна.       Марек обошёл кругом: конечно, это был оборотень. Человек, судя по размеру, женщина — по деталям. Крепкий, даже коренастый, при этом пластичный, он будто уворачивался от невидимой, ещё не встроенной в композицию угрозы. Густая белоснежная в голубой отлив шерсть в серых, почти коричневых полосах неравномерно редела к кончикам лап. Передние превращались в подобие рук с выпущенными (насколько ведьмак мог судить по кошколакам, тигролаки тоже должны были иметь способность убирать их) гнутыми когтями.       Шкура показалась Мареку со странностью, особенно в местах полос: будто принадлежащие им ворсинки были грубее основного массива шерсти (какое-то художественное покрытие для долговечности?). Несколько тонких старых шрамов проглядывали из-под шерсти по всему телу, но больше повреждений, к своему ведьмачьему удивлению, Яр не отметил. Даже хвост — гордость и редкость любого кошколака — до скульптора дошёл без потерь, вился длинной лентой в ногах. Волшебная сохранность для оборотня.       — Рхуками не!       Шлепок. Это Кукуй ударила по рукам Гозу. Он потянулся потрогать заднюю приподнятую лапу, из которой торчали длинные булавки с разноцветными кубиками и шариками на концах.       — А зачем ты его истыкала?       — Так дерхжится на кукле шкурха, балда, пока я всё не сошью.       — Он же был сшит… Ну, когда ты показывала.       — Мне не нрхавилось — я рхаспорхола. Опять.       Лайка тоже начала обходить экспонат против направления ведьмака, судя по лицу — глубоко очарованная. Коген, спохватившись, последовал за ней чуть в отдалении, прячась за юбкой с обеспокоенным видом, будто всё-таки побаивался, что фигура вот-вот оживёт.       Марек заметил в стороне стремянку и подтолкнул без спроса к тигролаку. Взбежал (тут же об этом пожалев и закряхтев) на пару ступенек, чтобы заглянуть в глаза. Мёртвые для живого, живые для мёртвого — пыльные стекляшки. Красно-лиловые, они смотрели с полузвериной морды, слишком понимающей для зверя, слишком неосознанной для человека.       Лицо это походило на лицо мантикоры или рыси. С кошколаками Яр встречался всего однажды и о сходстве с ними ничего сказать не мог. Одно было ясно — перед ним стояло существо, не упомянутое прежде ни одним известным ему ведьмаком, не записанное ни в одном известном ему бестиарии. Но стояло, некогда живое, а сейчас как живое.       — Не пойму по твоей хархе, ведьмак, — подозрительно щурясь, заскрипела Кукуй, — что думаешь?       — Я удивлён. Я… Гавка, как там барды выражаются?       — Смятён, поражён до глубины души, восхищён.       — Допустим, вот так.       Ведьмак потянулся железными пальцами тигролаку в рот, к стеклянным каплям слюны.       — Рхуки кышь! Стрхемянку выбью.       Марек поборол острое желание положить на «мокрый» язык тигролака пальцы, исключительно чтобы посмотреть реакцию Кукуй. Всё-таки, она спасла ему руку, а падать было высоко. Продолжил только смотреть.       — Так что, талант, ничего не колет твой глаз?       — Колет.       Марек слез с лестницы и отошёл оглядеть фигуру издали.       — Кроме того, что я страшно устал. Когда проклятый умирает в звериной форме, его тело превращается в человечье. А это — труп зверя.       Кукуй расплылась в хитрющем оскале.       — Я может и не рхисую, но тоже художник.       — Так он не настоящий?       — Такой же настоящий, как все мои дети.       — Я, как там, Гавка?       — Уязвлён? Тем, что не заметил подвоха. Ведьмин, а не отличил вымысел от реальности.       — Ну, может, не так драматично, но да.       — Сочту за комплимент, — хрипнула Кукуй, довольно улыбаясь. — Но не сомневайся, ведьмак — тигрхолаки существуют. Этот хоть и сделан из волчьей шкурхы, но его прхототип брходит по Зерхрхикании.       — Да, — вставил Гоза. — Мы готовим Зерриканскую колоду, и баллада о тигролаке Ашанти Ганджу, женщине с белоснежной кожей, во́йне огненных песков, — первая, что пришла нам в руки оттуда.       — Ой, так я слышал эту легенду! — пролепетал Коген так тихо, будто не хотел, чтобы его услышали. — Я ведь только из Зеррикании…       Гоза оживился и развернулся к краснолюду, хотел было что-то сказать, но Кукуй его перебила:       — О Зерхрхикании потом поболтаете, кирхку у тигрхолака не отбирхайте.       — Вы сказали, женщина с белой кожей?       — Ведьмак, курхва, не отвлекайся.       — Да нет, Кук, — Марек устало потёр лицо, — это важно для твоей фигурки.       Кукуй подняла брови — чуть более пушистые, чем остальные части боболачьей мордочки.       — Да, — кивнул Гоза. — Согласно балладам, Ашанти Ганджу белокожая.       — Но в Зеррикании кожа у людей тёмная.       — Темнее глины.       — Значит, она нордлинг или нильфгаардец?       — Нет, она чистого снега зерриканка! Просто… Как там это слово было, Кукуй?       — Альбиух.       — Альбинос!       — Ага, — кивнул ведьмак, — значит и полосок у её звериной формы быть не должно.       Кукуй и Гоза растерянно посмотрели на полосатого тигролака.       — Чёрхт. Но… Млять, — боболака звучала обиженно. — Но она же белая. А тигрхы рхыжие.       — Не важно. Альбинизм не выбирает часть окраса, он стирает весь.       — Но тогда никто не поймёт, что это тигр, — пробормотал Гоза. — Есть же характерные черты у всякого художественного образа…       — Ой, заткнись, — отмахнулась Кукуй. — Тигрх и без полосок — тигрх. А мы вообще-то достоверхность блюдём, хуё-моё.       — Забавно, все из себя художники, а про альбинизм не знаете.       — Вот и ты заткнись. Также как под Горхой нет дирхусов, так и на Горхе херх найдешь альбиуха.       — Носа, — поправил Гоза. — Кто там у нас отвечает за аномалии и пигментацию, — забурчал в сторону. — Дирк, кажется… Дирк получит по арсе…       — От меня тоже добавь пинка, млять, — скрипнула Кукуй. — Я эти полоски дня трхи рхисовала.       Кукуй с Гозой еще поворчали между собой, окончательно сталкивая всю ответственность за ошибку на некоего Дирка.       — Ещё ноги, — подал голос ведьмак.       — О, а что с ними?       — На картинках тигров я видел, что они как у кошек. А у кошек почти как у собак.       Кукуй тут же отступила в угол комнаты, к длинному столу. Вернулась к ведьмаку, который осматривал задние лапы тигролака, уже с бумагами — протянула.       Ведьмак сощурился: на них нарисованы были анатомично с разных ракурсов тигры. Они прямо стояли, лежали, поднимались на дыбы.       — Вот, прям как тут. Только у волколаков и кошколаков задние лапы совсем другие, не такие, как у котов и волков. Они там же гнутся, где у зверей, но какие-то более скрюченные, что ли. Уродливые, как природа бы не сделала. И стоят проклятые на этих сильно гнутых лапах, а двигаются на четвереньках, чаще всего, уже тогда разгибая, как подобает зверю, — Марек закашлялся, успевая удивиться, как много слов нашлось ему сказать. — От этого, — кхх, — кажется, что передние лапы оборотней мощнее задних. Так и есть, но заслуга в этом не только мышц, но и, м-м-кх-кх, обмана зрения. А у тебя они не достаточно уродливые. Такие же гладкие, как у обычных тигров. Не думаю, что такие далеко унесут эту тушу.       — Слово «уродливый» в Галерее запрещено, — влез Гоза всё поджидая, когда ведьмак даст слово, но Кукуй отмахнулась:       — Мой кусок Гархелеи — я разрхешаю.       — Вы не называете некрасивые вещи некрасивыми? — поинтересовалась Лайка.       — Нет, потому что некрасивых вещей не бывает. Эстетика — это конструкт восприятия. Абстрактный образ в уме, а умы различаются даже у старших рас, не говоря об…       — А ну тихо! — перебила Кукуй. — Жополемику рхазводи не тут и не посрхеди ночи. Спать хочу.       Она зевнула, заразив ведьмака.       — Согласен, — хрипнул Яр. — Всё остальное мне нравится, Кук. Очень. Да, я впечатлён.       — Спасибо, ведьмак. Я тебя поняла, помог.       Нелюди молча смотрели на тигролака. Все, кроме Когена, потому что последние несколько минут он дремал на найденном в углу зала стуле.       — Я тут подумал, — слабо хрипнул Марек. — Может, тебе нужен ярчук? Дирус, в смысле. Не видел их в твоей коллекции.       — Так ты его убил?       — Ну, да?       — Вот дурхак, чего рханьше не сказал! Конечно, нужен. Мне всё нужно, что не прхиклучено!       — Ага, и желательно мёртвое, — пробормотал Гоза.       — Он валяется на дороге в десяти минутах отсюда. Если его не растащили.       — В Махакаме тела годами лежат, тем более уборка была недавно от чудищ, — отмахнулась Кукуй. — Пинай Борхту, Гоза.       — Борта нажралась и спит, — фыркнул низушек.       — Ну так буди.       На это Гоза оскорблённо вдохнул.       — Спящих не бужу!       — Норхмально, млять! А я тебе кто была полчаса назад, засрханец, активно бодрхствующая?       — С тобой моя совесть чиста, то был экстренный случай, а ещё ты меня раздража…       В низушка полетели здоровенные иглы. Летели они, повинуясь законам физики, шляпками вперёд, но на Гозу и это произвело достаточно впечатления, и он ретировался к выходу.       — Тогда кыш, бесполезные, но чтобы к полудню дирхус был у меня на столе!       Лайка верно решила расталкивать Когена — гостей тоже недвусмысленно прогоняли, замахиваясь нарочито медленно в их сторону парой новых снарядов.       Развеселённый хаотичностью боболаки, ведьмак кинул ей на прощание задорный взгляд — ему в ответ подмигнули и чуть не прописали по глазу иголкой.