Крылья

      — Где, твои крылья, Всесильный? — отвратительная и наполненная горьким ядом усмешка. Душа сгнила уже давно, почернела: как фальшивка, подделанное золото, купленное где-то в самой грязной подворотне этого мира. Оно обманчиво блестело, переливалось на испепеляющем солнце и привлекало внимание, очаровывая, заставляя поверить в подлинность и чистоту материала.       А её едкий, почти что тошнотворный запах тления и распада, распространяется по всей округе, пропитываясь в кожу, пропитываясь в души других, в кровь — течёт по тонким венам и артериям, пронизывающим всё тело целиком и полностью.       — Где, твои крылья, которые нравились мне?       Слабая и хрупкая рука — почти что стеклянная, склеенная по мельчайшим осколкам, кажется такой же фальшивкой. Она сжимает до острой боли закалённую сталь, почему-то хрупкую по-настоящему, податливо гнущуюся.       — Оказывается, лгут, что сталь несгибаема, — забавляется знакомый голос. Изумрудные глаза, светящиеся в темноте последним лучом света, опасно сужаются. Забавно, что последний луч света станет в прямом смысле последним. Ведь сталь, ранее бывшая титанической опорой, теперь же сплошь покрыта глубокими трещинами, дефектами — брак производства. Глупая и бессмысленная железяка, которой пора на металлолом, переплавить. — Так почему же ты ничего не говоришь, Всесильный?       А Тошинори безмолвствует, скалится: до боли в ослепляющих своей белизной зубах, окрашенной разводами красной гуаши с металлическим привкусом.       Он молчит. Даже тогда, когда его грубо хватают за лицо, вертят из стороны в сторону как игрушку. Которая более не нужна — слишком поломана: уже не починить, не склеить по клочкам. От неё лишь сплошные хлопоты.       Скользкий язык мерзко касается чужих прохладных губ, с хлюпаньем слизывая сочащиеся струи алой крови.       Желчь подступает к горлу, кулаки сжимаются со всей своей силой, которой осталось совсем чуть-чуть: не хватит даже на то, чтобы увернуться от рук, гладящих по спине с обманчивой нежностью.       Губы сминаются в превосходстве. В душе всё падает, рушится на мириады осколков, будто огромный метеорит пронёсся по земле, вогнав в неё свои острые куски, обломки.       Ненависть закипает в крови вместе с отвращением. Оно бурлит, разгоняясь по телу в крошечные мгновения.       И Яги разбивается. Вновь: больно так же, как падать с больших высот в неизведанную пропасть без дна, затягивающую своим илом в самую глубь.       Слабое сопротивление карается наказанием. А Тошинори прикрывает свои глаза, жмурит их до пятен, мелькающих фейерверком, сотнями красочными огоньками.       — Изу… ку, — шёпот: отчаянно хриплый, сдавленный. Будто на тонкое горло опустились пальцы, сжимая его в своих смертельных объятиях.       На губах Мидории самоуверенная улыбка, граничащая с полным безумством. От этого дрожат ладони, кулаки — хочется сбить эту тупую гримасу в кровь, до самых синяков, до самых сгустков.       Когда слабый птенчик, который даже не может летать, превратился в хищного коршуна, поймавшего добычу в свои острые когти и раздиравшего кожу в кровь?       Руки перемещаются по гладкой, бархатной спине уверенно. Специально. Они знают каждый ужасный шрам, кровоточащий до сих пор, каждую неровность, каждый торчащий от худобы позвонок.       Прикосновения — острые, как лезвия ножей, ногти впиваются в рубцы, впиваются в кожу.       Кровь капает на пол, и Изуку небрежно вытирает её ногой.       Язык погружается в новоиспечённую рану достаточно глубоко, чтобы оставить шрамы — куда более ужасные, чем до этого. Шрамы на душе, сжимающейся в кокон, горящей в адском пламени ненависти.       Мидория заходится хриплым смехом, когда Яги морщится от неприязни.       — Ты…       Звонкий удар по лицу, точно в переносицу — и алой жидкости становится больше. Она стекает по исхудавшим скулам, капает на одежду. Изуку окунает в неё пальцы. Вновь возвращается к спине, рисуя иероглиф. Безысходность.       — Ну? Кто я? — хмыкает Мидория, грубо вытирая испачканную ладонь о чужую кожу. И загибая свои пальцы, перечисляя: — Ублюдок? Мразь? Дай-ка подумать… О! Тварь?       Руки переползают на горло, оставляя синяки. Как металлические оковы — сжимают собой, отпуская. Игра не окончена.       — Но ты ведь сам виноват, не так ли? — собственные пальцы нажимают на полоску губ, а глаза удивлённо распахиваются. Поразительно невинная, красочная обёртка скрывает прогнившие от ливня доски. — Раньше у тебя было время. Время на то, чтобы предотвратить это.       Тошинори молчит. Скрипит зубами.       — Так… где, твои крылья?       Крылья — большие и мягкие, с тёплым оперением, потрясающие своим величием и чистотой. Крылья, дарующие людям надежду вместе с неизменной и фальшивой улыбкой, когда разум заполнял страх, захлёбываясь в нём как в огромном океане. Крылья, что были единственной опорой, когда собственные ноги становились тяжёлыми, ватными, не могли нести по дорогам этого мира.       Крылья, вырванные в безумной войне из спины: до крови, до боли, до хруста; покрытые гарью, грязью и чужой кровью, что фантомом остались на невидимых перьях.       — Знаешь, — на лице Изуку удовлетворение от жалости взгляда Яги, — мне они так нравились. Ты даже не можешь представить. Какая досада, что их пришлось выкинуть — гниль слишком неприятно пахнет. Но у меня осталось кое-что припрятано для тебя.       Резкий запах ударяет в ноздри. Слишком знакомый, чтобы перепутать.       Синие глаза распахиваются максимально, а синие искры в них светятся тускло, когда приходит осознание: болезненное и угнетающее.       — Держи, — в голосе издёвка. Ведь руки, скованные цепями, не могут взять предмет.       Поэтому перо: длинное, пушистое, порванное по краям, безвольно падает на колени.       Чирканье спички о картонный коробок — и по медным трубам течёт обречённость с горечью.       — Сильный жрёт слабых. Таковы законы природы, — легко, беззаботно пожимает плечами Мидория. С каждым мгновением его силуэт, вырисованный в воображении ядом, удаляется всё больше, становясь недосягаемым.       А Тошинори смотрит на белое и невинное — как младенец, перо.       И кричит, срывая голос от невозможности шевельнуться, горя заживо как последний уголёк в костре. Будь у него крылья, он смог бы вспорхнуть ввысь. Но вместо этого — почти как Прометей, давший людям не огонь — надежду, проливший луч солнца на их жизнь, теперь же превращающийся в пепел, бесполезную пыль, которая развеется по миру ветром.       …всё, что остаётся от Всесильного и от его крыльев, от его сущности — лишь перо, плавно приземляющееся на пол. И оно сгорает, отдавая остатки тепла.