Кока-кола

      Тррр-фшух-вжух-бам.       Черноснежка несколько мгновений смотрела на банку, выпавшую в специальное отделение автомата, задумчиво изучала ярко-красную краску, нанесенную на серебристые железные стенки, блестящее колечко, плотно прижатое к тонюсенькой крышечке, извилистые символы, начертанные вдоль ободка банки: «открой и выиграй!»…       Сегодня ей исполнилось двадцать семь, и она выиграла.       Банка на ощупь оказалась невыносимо холодной, и Черноснежка брала ее попеременно то в левую, то в правую руку, согревая дыханием пальцы. Газировка внутри, казалось, кипела от ее прикосновений.       — Спасибо за покупку! — девушка-кассирша поклонилась ей, старательно удерживая такой угол наклона, при котором всем было бы ясно, что она не просто какая-то там кассирша, а перспективная студентка, подрабатывающая во время учебы, и через пару лет ее нога ни за что не переступит через порог такого дрянного супермаркета. Да, она не какая-то там полунищая шлюха, работающая за копейки, она смотрит на вас свысока и знает себе цену. — Хорошего дня!       Черноснежка бросила на нее короткий взгляд и представила, как невиданная сила превращает девушку-кассиршу в чудовище из кровавых рассказов. Оттягивается вниз ее челюсть, открывая зияющую черноту рта, выпячиваются и наливаются глаза, из струящихся гноем коричневых десен вываливаются при каждом выдохе желтые зубы…       На улице стояла невыносимая жара, так что Черноснежка поплотнее запахнула кожаную куртку на своей груди и поспешно пошла к дому, трепетно неся в руках банку кока-колы. Мимо проползали, пролетали, просачивались люди. Каждому из этих лиц, каждому из этих глаз Черноснежка старательно выдумывала самый уродливый образ, какой только мог прийти ей на ум. Покрывались лишайными залысинами головы, блестели безумием глаза, трескались от выгнутых улыбок щеки, порастали кучковатой шерстью руки, и в этих зарослях заводились огромные кровососущие вши. Собаки выворачивали безмозглые головы вслед Черноснежке, а она неспешно шагала, вперед и вперед, перекладывала кока-колу из одной руки в другую и представляла себе, как бы выглядели эти собаки, если бы пересадить их умные головы на кожанные тела их мерзких с виду хозяев.       Лаяли бы они, или научились бы говорить?       Черный дом тихо втиснулся меж двух других домов, подставив под их глаза-окна свои безглазые стены. Соседи недолюбливали Черную семью, считали их нелюдимыми, жуткими, неприветливыми ребятами, и были безусловно правы в своем недовольстве. Сегодня кто-то написал на воротах, прямо под табличкой с фамилией, ярко-красные буквы «убирайтесь, черти», и Черноснежка остановилась ненадолго у ворот, пробуя стереть краску голой рукой. Краска не поддалась даже после того, как она послюнявила грязный палец.       — Дети, — подметила сочувственно соседка слева, ни имени, ни фамилии, ни лица которой Черноснежка не помнила. — Вы не злитесь на них, Госпожа Черная. Попробуйте оттереть ацетоном? А еще можно купить растворитель…       Черноснежка посмотрела на соседку стеклянными глазами и улыбнулась настолько вежливо, насколько смогла себя заставить.       — Да ерунда… мы привыкли, — перед ее глазами шея соседки вытянулась и завязалась в несколько сложных, переплетенных узлов, похожих на обереги удачи, которые когда-то плела мама. — Это все фамилия…       — Ну, может быть, — отмахнулась соседка. — И окна. Так странно, когда люди живут в доме совсем без окон. Как вы проветриваете?       — Прадедушка считает, что проветривание вредно для иммунитета, — честно ответила Черноснежка. — Он очень суеверный человек. Не мылся с тысяча девятьсот…       Соседка поморщилась от отвращения и сделала вид, что у нее в духовке подгорает пирог.       В доме пахло духотой и влагой, и Черноснежка вдохнула этот запах полной грудью, так, что даже голова ненадолго закружилась, прижала еще холодную кока-колу к щеке. Много тайн пряталось в этом доме без единого окна, и только под защитой этих тайн Черная семья могла спокойно жить в этом мире.       Тихо ступая мягкими белыми носочками по старому дощатому полу, навстречу Черноснежке вышла младшая сестра.       — Ты задержалась, — произнесла она с упреком. — Опять в облаках летала, Юки? Наш гость уже устал тебя ждать. Наш гость уже у прадедушки…       Черноснежка разулась, поднялась на приступочек, провела холодной от кока-колы рукой по волосам младшей сестры.       — Могла бы и повежливей разговаривать со старшими. Я спешила, как могла, но на улице ужасно жарко.       Младшая сестра с тоской посмотрела на дверь, и Черноснежка поняла, что она снова собиралась сбежать. Значит, нужно было и в самом деле поспешить к прадедушке: если она сумеет отвлечь его на достаточное время, младшая сестра без проблем погуляет со своим парнем, а потом будет безмерно благодарна и очень послушна, как и подобает младшей сестре.       — Хорошо, у тебя часа четыре.       — Спасибо, Юки!       — Да не ори! Услышат ведь. Иди, иди, давай, мартовская кошка…       Младшая сестра проскользнула мимо, взяла с полочки туфли Черноснежки, чтобы прадедушка, проходя в туалет, не заметил ее отсутствие по обуви, выскользнула за дверь. Черноснежка вздохнула, переложила банку кока-колы в другую руку и поспешно пошла вверх по лестнице, наигрывая скрипучими ступенями знакомую с детства тоскливую симфонию.       На самом деле, прадедушка не был прадедушкой, это просто так его называли. Прадедушка Черноснежки и младшей сестры приходился ему самому пра-пра-правнуком, так что можно было посчитать, сколько приставок «пра-» ему надлежит по чести, но девочки не за что бы не стали утруждать тщательным выговариванием всех этих лишних приставок всякий раз, когда хотели его позвать. Поэтому его называли прадедушкой, а чаще вообще никак не называли, ведь он почти все время спал, просыпаясь только для походов в туалет или на кухню. В разговоре с соседкой Черноснежка, конечно, наврала, но совсем не в том смысле, в котором хотелось бы: на самом деле прадедушка не мылся с самого рождения, и невыносимый смрад грязного тела и сальной одежды, казалось, въелся в татами на полу его комнаты, в панели на высоких стенах, в потолок, даже в камни, из которых был сложен дом без окон, и уже давно просачивался в остальные комнаты. Младшая сестра каждый день стирала свою школьную форму с большим количеством кондиционера, надеясь перебить этот запах, и часто не пользовалась дезодорантом. Лучше пахнуть молодой девочкой, чем тысячелетним старцем, говорила она.       Черноснежка перестала волноваться о таких вещах в тот день, когда ей исполнилось девять лет.       В комнате прадедушки был только один низкий стол, у которого он и сидел днями напролет, скрестив ноги по-турецки и покачивая своим мыслям головой даже во сне. Возраст взял свое, и прадедушка напоминал скорее скелет, обтянутый пергаментом кожи, чем человека, у него выпали все зубы, отслоились ногти, кровоточили и дурно пахли десна и потрескались губы, но зато седые волосы так и не выпали, хотя, казалось бы, давно пора, и прадедушка собирал их в блестящий от жира пучок на худом затылке. Даже несмотря на их родственную связь, Черноснежка не могла сдержать отвращения всякий раз, когда видела его, и потому старалась по возможности не пересекаться.       Но сегодня был ее день рождения.       Напротив прадедушки сидел долгожданный гость, и от одного взгляда на него у Черноснежки запели птицы на душе. Впервые она увидела его, когда ей исполнилось девять лет, и с тех пор, на протяжении уже почти двух десятилетий, не прошло и ночи, чтобы она не встретила во сне его прекрасное лицо и изящное тонкое тело. Сколько бы человеческих мужчин ни вешалось ей на шею, сколько бы из них не предлагали ей руку, кошелек и член, ни один не мог сравниться с долгожданным гостем, ни один не был достоин хотя бы сравнения с его красотой. Не было среди человеческих мужчин такого идеального лица, таких изящных и таких красных губ, таких красных глаз, пустых и стеклянных, как у куклы, растянувшихся на половину прекрасного лица, таких удивительных черных волос, изящной змеей лежавших на узких плечах, таких изящных рук с паучьими пальцами, таких узких поясов, грозящихся вот-вот сломаться под весом плеч. Кто-то сказал бы: «чудовище!», кто-то воскликнул бы: «кукла!», а Черноснежка знала прекрасно: «любовь».       — Тебя лишь за смертью посылать, Юки, — огрызнулся на нее прадедушка. — Ну! Ты заставила Ги ждать!       Черноснежка низко поклонилась в извинении, распаковала резко картонную коробку из ИКЕИ, достала новый стакан и поставила на стол. Всю посуду, к которой прикоснется Ги, надлежало тщательно измельчить в стеклянную крошку, завернуть в тридцать три отреза ткани и закопать как можно дальше от людей как можно глубже в землю, чтобы никто, никогда и ни за что не сумел ее отыскать. Маленькую подушку, на которой Ги сидел, полагалось изрезать ножницами, причем касаться ее только в перчатках, завернуть в тридцать три отреза ткани, закопать…       Черноснежка открыла банку кока-колы, и сладкий запах газировки приятно пощекотал нос. Только в этой смердящей комнате можно было ощутить этот нежный, пузырящийся, бодрящий запах, только здесь лимонад обретал невероятное, почти магическое действие на ее мозг и белоснежное тело палочника Ги.       Она перелила содержимое банки в стакан, и все трое довольно долго любовались игрой коричневой пенящейся жидкости в его прозрачных гранях. Единственная лампа под потолком отбрасывала красивые обсидиановые блики на прозрачное тело стакана и играла пламенем очарования на лоснящихся черных ресницах.       Тонкие, узловатые пальцы Ги коснулись холодного стекла, газировка сладкой волной лизнула стакан, зашипела, опустилась обратно, разгладилась. Настал кока-коловый штиль, красные губы Ги нетерпеливо разомкнулись.       Один стакан кока-колы в год! Черноснежка тоже была бы в нетерпении на его месте. Впрочем, ей было еще хуже: она могла пить сколько угодно лимонада в какой угодно день, она, в конце концов, была взрослой, самостоятельной, зарабатывающей женщиной; но плевать, какие вкусы лимонада она пробовала, какие места ради этого посещала, никогда и нигде она не могла почувствовать того аромата, не могла увидеть того коричневого сияния, какое наполняло грязную, вонючую комнату в руках красноглазого Ги.       — Юки, — произнес прадедушка строго и даже обиженно. — Чего расселась? Пошла вон!       Согнувшись в извинениях, Черноснежка затрусила вон, бросилась к двери, закрыла ее за собой и нарочито громко отошла к лестнице. Увидеть момент, когда ярко-красные губы Ги коснутся стакана, и кока-кола исчезнет в его длинном гусином горле, увидеть эту невероятную сцену ей никогда не позволялось. Интересно, двигается ли адамово яблоко под его бронзовой кожей, как это иногда бывает у человеческих мужчин, или он выше этого? Интересно, выдыхает ли он сытно и довольно, когда лимонад перестает драть его пищевод, или он выше этого?       На цыпочках, совершенно неслышно, словно шпионка, Черноснежка прокралась обратно к двери и прислушалась к разговору в комнате прадедушки. Слов было не разобрать, но зато она хорошо различала дребезжащий голосок прадедушки и спокойный, размеренный голос Ги, величавый и струящийся, как ручеек; и не было на свете звука прекраснее, чем этот нежный голос.       Она могла бы простоять так весь день, просто простоять ухом к двери, слушая нежный звон его голоса, представляя, как он касается стакана, как он качает головой, как струятся по плечу его мягкие, похожие на черную змею волосы…       Шум на первом этаже дома без окон отвлек ее, и хотя для Черноснежки не могло быть решения болезненнее, она оторвалась от двери, на целый год расставшись со своим дорогим возлюбленным, и чуть слышно пошла вниз, поглядеть, что там делается. Шум мог привлечь прадедушку, а это добром не кончилось бы.       Ее самые, самые страшные опасения подтвердились. Ее туфли стояли у порога, а рядом с ними скромно пристроились мужские ботинки, и из кухни доносились возбужденные голоса. Большей глупости и представить себе было нельзя.       Все еще бесшумная, словно снег, Черноснежка продвинулась к кухне, припала к косяку двери, прислушалась. Она отлично слышала младшую сестру, а еще слышала второй голос, мужской, но очень молодой, юношеский, кипящий:       — Просто доверься мне, слышишь? Поверь мне хоть раз… никто не настигнет нас, никто никогда не сумеет нас догнать. Даже твой прадедушка, даже он… мы скроемся от всех, мы поженимся и заживем счастливо, мы встанем на ноги, я сделаю карьеру, а ты родишь мне двоих, нет, троих детей, и будешь любимой женой и матерью, любимой, родной, драгоценной, моей женой…       Черноснежка осмелела и выглянула из-за стены, посмотрела в кухню; младшая сестра и мальчик стояли посередине, в окружении столов и утвари, обнимались, словно любовники, и ее голова покоилась на его плече, а он вдыхал запах ее черных волос. Они были похожи на двух гусениц, сплетшихся в боевом танце, и сила этого одного-единственного момента заставила Черноснежку задрожать от страха. Что будет! Что будет!       — Я… — тихо, чуть слышно произнесла младшая сестра, не поднимая головы. — Я люблю тебя… я согласна.       Нить была порвана; Черная семья была в опасности.       Пока Черноснежка яростно думала, как выпутаться из этой ситуации, на лестнице послышались шаги, но она не обратила на них внимания, не смогла вынырнуть из пучин своих размышлений. Да она знала, знала, знала! Знала, что ничего хорошего не выйдет из этой придури младшей сестры, знала, что от парней добра не жди. Да, она обязана была запретить ей, должна была напомнить ей, что стало с мамой после ухода отца, должна была напомнить о законах, правилах и приличиях, она должна была! Но разве она могла? Она, Черноснежка, с девяти лет влюбленная без памяти в мужчину, которого видела лишь раз в год, она, мечтавшая о нем днем и грезившая о нем ночами, разве могла она говорить младшей сестре что-то о целомудрии, о разумности, о скромности?       В конце концов, она ведь правда думала, что ничего плохого не случится! Она правда верила, что младшая сестра просто играет в романтику и ничего боле…       Лихорадочные мысли Черноснежки сменились одной-единственной мыслью, холодной и липкой: кто-то стоял позади нее.       В полнейшей тишине, сжав до боли зубы, Черноснежка развернулась, упала на задницу, подняла глаза. Над ней должен был стоять прадедушка, а стоял Ги. В животе словно взорвалась бомба, в легкие набились маленькие белочки, копошились и не давали вдохнуть.       — А, — произнес Ги, и Черноснежка с содроганием счастья почувствовала запах кока-колы, текший из его рта. — Юки, верно? Здравствуй еще раз. Прости, что мы всегда так тебя выгоняем…       Черноснежка глупо улыбнулась, поджала к подбородку коленки. Преступники в кухне притихли и не издавали ни звука, но она отлично знала, что они там, что они внимают.       — Ты очень выросла, Юки, — продолжал Ги, дружелюбно глядя на нее, чем сводил с ума и заставлял дрожать колени. Черноснежка держала их руками, но все равно не могла скрыть дрожи. — Знаешь, мы, сааи, совершенно не умеем что-либо забывать. И я помню каждый день, когда видел тебя. Приятно, что ты стала такой сильной и уверенной в себе женщиной.       Сильной и уверенной в себе женщиной! Ему приятно! Черноснежка знала, что отныне каждую ночь и каждый день будет перекатывать эти сладкие слова на языке до тех пор, пока они не начнут горчить.       — Мне уже пора, — продолжал Ги. — Сегодня я не могу задержаться… Но мы увидимся через год, обещаю, Юки. Ах да! С днем рождения. Тебе же уже двадцать семь.       Мир перестал существовать, человечество превратилось в муку, небо упало на деревья и повисло на них пелериной. Черноснежка вскочила на ноги, врезалась в его идеальное лицо горячим взглядом, потеряла всякий стыд. В конце концов! Ведь это был ее день рождения, ей было уже двадцать семь, разве не заслужила она одну награду?       — Не уходите! — взмолилась Черноснежка, простирая к Ги руки, от которых он испуганно отдернулся, как от ядовитой змеи. — Не уходите, умоляю вас! Дайте мне поговорить с вами, дайте обменяться хоть парой слов… Господин Ги-саай! Вот уже восемнадцать лет я думаю о вас каждый день…       Ги остановился, но держался на расстоянии, глаза его были мрачными, напряженными, рубиновыми.       — Последнюю женщину, что так со мной говорила, я обратил в корову.       — О, так обратите же и меня! — воскликнула Черноснежка в восторге. — Я согласна! Я на все согласна! Я буду вашей коровой, вашей служанкой, вашей скамьей…       На его красивом лице начерталась гримаса жалости и отвращения, обнажившая коровьи зубы в его рту, но Черноснежка, ослепленная чернотой своей любви, ничего не замечала кругом. Во всем наземном мире существовали лишь она и рубиновые глаза Ги.       — Прошу вас, — повторила она, и голос ее набирал все большую и большую силу. — Прошу, пожалуйста, я вас… я вас…       Она упала в его объятия, и он увернулся, так что, бедняжка, она плашмя рухнула на пол. Во рту разлился вкус крови, язык заныл. Она же говорила! Слова станут горькими.       — Ги…       — Если прикоснешься ко мне, умрешь! — воскликнул он яростно, едва сдерживая свой гнев. Змея его косы заструилась вдоль стройного тела. — Разве ты не знаешь? Дотронешься до меня — умрешь! Твой прадед должен был тебе объяснять! Я — хворь, я — эпидемия, я — чума… Я — смерть, создание из первой крови, пролитой на твердь земную! Я — Ги-саай…       Черноснежка смотрела на него снизу вверх и не могла надышаться одним с ним воздухом.       — А я готова умереть на ваших руках…       — Несчастная!       — Восемнадцать лет… восемнадцать лет я наблюдала за вами, восемнадцать лет я слушала каждое ваше слово, ловила, собирала и лелеяла каждый ваш взгляд, — Черноснежка поднялась на колени, поклонилась ему, уронив голову на пол. — С девяти лет, каждый год на свой день рождения я покупала одну банку кока-колы, и не существовало для меня большего, желаннейшего подарка, чем повидаться с вами, посмотреть на вас, подать вам лимонад и вспоминать, вспоминать, вспоминать потом каждое мгновение, разделенное с вами… Если бы не было этих дней, я бы наложила на себя руки!       Ги стоял перед ней, высокий, худощавый, тонкий, словно травинка, и его красные глаза сияли жалостью и отвращением, а Черноснежка тихо умирала от радости.       — Хорошо, Юки, — произнес он тихо. — Хорошо, ты меня уговорила. Встань и прикоснись ко мне, безумная шлюха.       Она не встала, а взлетела, вспорхнула, словно бабочка, упала на его шею, прижалась губами к красным губам. Все в ее теле завертелось, закружилось, сжалось до размеров атома и взорвалось, рождая целую новую вселенную внутри Черноснежки, безумную вселенную, миллионы человеков. Ги не обнял ее, но и не оттолкнул.       — Когда-то, — произнес он негромко, — когда-то мой отец, создатель всего, проклял меня за то, что моими руками был создан топор, убивший Комер-саая, моего старшего брата, Рожденного Луной. Отец создал нас, Сааев, чтобы мы жили в счастье и благополучии, в балансе между тьмой и светом, но мы не смогли оправдать его надежд, мы обозлились друг на друга и развратили людей, и это стоило Комер-сааю жизни, а мне — свободы. В моем теле, в моем дыхании, в каждом жесте моем и каждом слове хранится ужасающая, мучительная болезнь, способная убить не только тебя, но и все человечество вместе. Теперь ты тоже носишь в себе эту болезнь, теперь ты тоже будешь медленно умирать, и в конце концов заберешь с собой миллионы смертных. Ну что ж! Это было твое решение, Юки. Я возвращаюсь в свою пустыню, и буду там жить со своей коровой до скончания времен, до апокалипсиса, до Рагнарека, а ты… а ты поступай, как хочешь, как поступила сегодня. Здесь нет моей вины! Если же… если ты, ну вдруг, захочешь излечиться, Юки, захочешь пожить еще пару бесполезных лет, то тебе стоит разыскать самого первого из нас, самого старшего, самого могущественного, Солнцерожденного, Пойра-саая… говорят, его прикосновение до сих пор лечит любые заболевания, говорят, оно способно даже исцелить мое проклятие и вернуть к жизни мертвых… так что вот! Пока еще есть в тебе хоть огонек жизни, иди вперед и ищи его во всех концах света.       Черноснежка слушала его с замиранием сердца, но едва ли понимала значение его слов. Ее сердце пело от близости его, ее руки и ноги пронзали электрические разряды удовольствия, ее губы…       Ги тихо выскользнул из ее рук и пошел к двери.       — Не забудь, — произнес он через плечо, — когда я уйду, все, к чему я прикоснулся, полагается уничтожить и закопать так далеко, чтобы никто не нашел… проклятие, насланное отцом на меня, остается на вещах еще три сотни лет после того, как я их коснусь, остается в полной силе, в полной мощи.       Черноснежка следила за ним, глупо улыбалась, тихо плакала от удовольствия.       — Я люблю тебя.       — Ну что ж! Не в первый и не в последний раз любовь погубила душу.       Его ноги, обмотанные в тридцать три слоя ткани, чтобы злое проклятие не осквернило пол в их доме, тихо уносили его в пустыню, в родные пески, в которых он спрятался, не желая приносить разруху и смерть в человеческий мир, и Черноснежка не могла отвести взгляда от двери, за которой он скрылся. В своих мечтах она уже бросилась на пол, целовала старые доски, на которые он ступил, прижималась к ним, впитывая в себя его тепло и его присутствие, обласкивала в воспоминаниях каждую секунду, проведенную вместе; а в реальности она продолжала стоять на месте, глупо улыбаясь, и в проеме кухонной двери возле нее стояли младшая сестра и мальчик, держась за руки.       Мальчик нарушил молчание:       — Что… что за ужасная тварь это была?!       Черноснежка перевела на него ошалелый взгляд и с ужасом осознала, что он видел Ги-саая только что. Бедный мальчик! Он расписался в своем смертном приговоре собственной рукой.       — Быстро! — воскликнула младшая сестра. — Юки, умоляю! Нельзя, чтобы прадедушка… Прошу, прошу, прошу тебя!       Тело Черноснежки казалось странно тяжелым, тепло заливало щеки, но даже через полубред она поняла, что происходит, и чем это чревато. Не было ни мгновения в запасе, не было ни секунды.       — Запрыгивайте в ботинки и вон! — воскликнула она, поддавшись панике сестры, задрожав всем телом. — Идиоты! Вот, вот…       Она хотела отдать сестре свой кошелек, но поняла, что с ее прикосновением передастся проклятье Ги. Словами она объяснила, где взять деньги, махнула рукой, встала между дверью и лестницей, надеясь, что ее тело, если что, сумеет удержать гнев прадедушки. Мальчик был совсем в ступоре, был все еще смущен и обескуражен видом Ги, все еще, должно быть, видел перед собой его ярко-красные губы на бронзовом лице и преисполненные глаза; ах, как она завидовала этому мальчику в тот момент! И завидовала бы, возможно, куда сильнее, если бы его не ожидала смерть…       — Вон! Скорее же! — прошептала она. — Садитесь на первый же поезд и уезжайте так далеко, как только сможет он вас увезти! Не ждите ни минуты…       Мальчик и младшая сестра распахнули дверь, выскочили на улицу. Жара пахнула в лицо прохладой, закружилась голова. Жалкое мгновение счастья стиснуло в тисках сердце, а затем крик младшей сестры свел с ума. Позабыв об осторожности, Черноснежка выпрыгнула на улицу прямо босиком, задохнулась от запаха старого немытого тела и отчаяния. От прадедушки не скрыться. От прадедушки нет защиты.       — Молодому человеку не стоило приходить, — прошипел прадедушка сквозь стиснутые зубы. — Молодому человеку стоит заплатить.       Младшая сестра повисла на прадедушке, хлестала его по щекам, била по груди кулаками, ревела изо всех сил, но прадедушка не замечал ее попыток. Он сидел на груди мальчика, на груди испуганного, дрожащего, задыхавшегося мальчика, и крепкая рука его разрывала нежное лилейное его горло.       Черноснежка вскрикнула в ужасе, а затем сама не поняла, как решилась на это, но упала на спину прадедушки и обхватила его в смертельных объятиях. Проклятье, оставленное ей на память вместе со сладким запахом кока-колы, обхватило слабое тело прадедушки тисками, проникло в самые глубины его ослабшей плоти…       — Ты! — взревел прадедушка в ужасе. — У-у-у-убийца!       Младшая сестра дрожала в ужасе, смотрела огромными глазами на Черноснежку, а та не замечала ее глаз, не замечала хрипов мальчика под ними, обнимала прадедушку и от всего сердца, изо всех сил хотела, чтобы ему досталось столько же смертельной хвори, сколько ей.       — Немедленно, — произнесла она сквозь плотно сжатые зубы. — Немедленно хватай своего кавалера и тащи его домой!       Младшая сестра, вся залитая слезами, как дождем, вся дрожащая и воющая от ужаса, схватила несчастного мальчика, вытащила из-под прадедушки и Черноснежки, поволокла по земле к дому, оставляя красивые красные разводы на асфальте, размазывая по холсту земли его жалкую жизнь. Черноснежка глядела ей вслед и думала о том, будет ли картина ее смерти начертана в таких же красивых и благородных линиях?       Сердце прадедушки под ее руками вздрогнуло последний раз и затихло. Тысячи лет его благородной жизни были отданы ради мгновения человеческой любви.       Черноснежка втащила его тело в дом вскоре после того, как начался дождь. Прежде она продолжала сидеть на асфальте, продолжала прижимать его к себе, и проезжавшие мимо на велосипедах прохожие иногда смотрели на нее недоуменно, но никому не было интересно, зачем женщина сидит на дороге и прижимает к груди трухлявую ветошь.       Прадедушка со смертью стал совсем сам не свой.       В доме без окон было по-прежнему суетно и беспокойно. Младшая сестра носилась по лестнице, бегала по комнатам, искала, чем помочь умирающему мальчику, молила всех богов и даже демонов о милости и умоляла смерть обойти стороной ее дом. Черноснежка с минуту наблюдала за ней, наблюдала со стоическим спокойствием глубоко любящего человека, а затем бросила прадедушку на пол, словно ненужный мусор, и прошла в спальню, где на застеленной кровати лежал и едва-едва еще цеплялся за жизнь мальчик. По виду он был еще сущий школьник, должно быть, одноклассник младшей сестры, и Черноснежка хотела по своему обыкновению представить его чудовищем, обезличить и обесчеловечить его, чтобы избавить сердце от жалости и сопереживания, но перед глазами стояли только сводки газет, рассказывающие о пропавшем школьнике, и соседка со сгоревшим пирогом, дающая показания, что слышала вчера крики и шум из жуткого дома без окон. Эта Черная семейка, она всегда казалась ей какой-то странной, опасной, подозрительной, если хотите. Это они, это все они, она всегда знала…       И мальчика найдут в холодильнике или закопанным на заднем дворе, и ей никогда не отмыться от обвинений, а младшую сестру станут травить в школе.       И сердце Черноснежки содрогнулось от жалости — от жалости к самой себе.       — Юки! — младшая сестра хотела броситься ей на шею, но Черноснежка отпрыгнула от нее, как от мерзкого паука, повисшего прямо над головой. — Юки! Что мне делать? Что нам делать? Как нам быть?       Все тело, весь дух младшей сестры в этот момент стремился, тянулся, жаждал Черноснежки, мечтал прижаться к ней, мечтал повиснуть на ее шее, залиться слезами и в ее опоре найти спасение и защиту от всех страхов, терзавших его. Черноснежка была старшей сестрой, была защитницей и подругой детских игр, и сейчас, и сейчас тоже одна лишь Черноснежка могла помочь…       Не могла.       Жалкая человеческая ветошь, в которую обратился прадедушка, дернулась, поднялась, из нее вылез скелет человека, обтянутый изуродованной язвами кожей, со стоном встал на кривые ножки, с отвращением выплюнул последние зубы из своей пасти, и пополз к туалету, покачивая на ходу бедрами, словно манекенщица. Младшая сестра и Черноснежка смотрели на него обезумевшими от ужаса глазами, и ветошь, заметив их взгляд встал в проходе и прошамкал беззубым, безгубым, безжизненным ротиком:       — Я оторвал кусок плоти от его бедра и засунул в рот… я прожевал его золотое мясо, проглотил, и с тех самых пор, с тех самых пор не пробовал ничего слаще! В тот день, когда я вкусил его плоть, еда и секс потеряли для меня всякую прелесть; в тот день я умер как человек, но родился, как нечисть, и с того дня, не важно, как будете вы две надо мной издеваться, неважно, какие удары, цунами потопы пожары обиды разгромы кошмары болезни кинжалы и чары, ничто не способно убить меня. И как бы ни умолял я богов, как бы ни сетовал я на демонов, каждый год, именно в этот день, Ги-саай покажет мне свое уродливое лицо и будет сидеть напротив, и будет ненавидеть за то, что я вкусил его плоть! И нет конца. И нет этому конца! И нет конца, и нет конца…       Он все продолжал повторять, что конца нет, и шел к туалету, шаркая ногами, качая бедрами; а сестры остались стоять у ложа умирающего мальчика, и младшая сестра плакала от ужаса и отвращения, закрыв глаза руками, а Черноснежка смотрела в потолок и повторяла про себя: золотая плоть, золотая плоть, золотая плоть.       — Юки, — произнесла младшая сестра дрожащим голосом, не поднимая на нее глаз. — Умоляю тебя, Юки… обними меня, обними меня, обними еще хоть раз! Юки, Юки, Юки, Юки…       Снежинки собственного имени резали щеки Черноснежки, но она знала, что в этой жизни ей уже не познать объятий младшей сестры. Мальчик выдохнул, и его грудь замерла, младшая сестра упала на татами, поджала под себя ноги, и рыдала так неистово, что ее вопли походили на крики дикого зверя. Мир младшей сестры рассыпался на тысячу льдинок и лежал сугробами, из которых не сложить ничего, кроме смерти; Черноснежка стояла перед ней, смотрела на труп мальчика и спрашивала себя, была ли она еще в силах все изменить?       — Я сейчас ухожу, — произнесла она, с любовью глядя на лицо младшей сестры, красное и опухшее от рыданий, и понимая, что сотворить из нее большего монстра, чем тот, которым она была сейчас, Черноснежка не сумела бы даже силой всего своего воображения. — Я не вернусь.       — Юки!       — Своего мальчика запри в комнате наверху, — продолжала Черноснежка. — Запри и со всех ног беги в Бастион. Говори там, что прадедушка это сделал, что он совсем сошел с ума… говори правду! Только не упоминай обо мне. Умоляй, плачь, напомни, что тебе всего шестнадцать лет, напомни, что папа ушел от нас, а мама зачахла от тоски… будь честна с ними и открыта; помни, что в силах Бастиона не только защитить тебя от прадедушки и полиции, но и вернуть жизнь твоему другу, если Бастион сочтет это необходимым…       Младшая сестра смотрела на нее снизу вверх, заливалась слезами и хлопала ртом, словно выловленная на воздух рыба.       — Но… но… но…       Черноснежка уже не могла ее слушать, у нее не было времени. Жар бил тело, боль колотила в суставы, кожа словно собиралась вот-вот слезть с костей. Развернувшись, Черноснежка пошла прочь, пошла в коридор, к двери, к ступеньке, под которой хранилась обувь. На улице было жарко, и она хотела запахнуть поплотнее куртку, но когда ее рука потянула полу куртки вверх, вместе с кожей куртки отошла кожа тела, и комната залилась отвратительным смрадом пораженной плоти, и Черноснежка увидела слизь, текшую из язвы на груди, увидела свое мясо и футболку, настолько пропитанную слизью, что ставшую практически частью ее тела.       «Юки, Юки, Юки», вонзались ножи слов в ее душу, а ножи поступков резали ее тело. Черноснежка наступила на ручку двери ногой в ботинке и открыла ее, стараясь ничего не касаться кожей. Вспомнит ли младшая сестра о том, что стакан и подушку Ги-саая нужно уничтожить и упрятать подальше? Вспомнит ли о том, что через год Ги-саай придет снова, не важно, где будут они с прадедушкой и будет ли мальчик жить?       Может быть, когда-нибудь, она вернется в дом без окон и все это у нее узнает, может быть, когда-нибудь она встретится с младшей сестрой, когда та уже не будет такой смешной маленькой девочкой, когда та возненавидит или возлюбит Черноснежку, когда та выйдет замуж за своего мальчика или зачахнет на его могиле; может быть, может быть, может быть, может быть.       Но пока что Черноснежка отправляется в путешествие, бесконечное путешествие, и улица пахнет кока-колой.