why'd you only call me when you're high?

вечер пахнет сладко и кружит голову, оседает слегка обжигающим порошком на слизистой носа и растворяется шипящими леденцами в чужом стакане с газировкой, как русалочка в ледяном и голодном море. сегодня будет особая ночь. по крайней мере, так говорят завсегдатаи вечеринок — картман думает, что никто из них до сих пор не откинулся лишь из-за денег богатеньких предков или ёбырей, спускаемых на качественную дурь; не отчислили долбоёбов с прожжёнными мозгами наверняка по той же причине, — а повторяют они это каждую ночь, так что круг замыкается. человеческая многоножка накладывает кучу себе же в рот, а змей кусает себя за болт (за гемипенис, если угодно). его проталкивают по смутно знакомому коридору — удивительно, что от случая к случаю место тусовок кажется совершению иным по сравнению с сохранившимися в памяти очертаниями помещения... или эрика уже вставило? — и выводят в какое-то самодельное подобие актового зала на сорок или около того человек с притащенными откуда-то стульями, скамьями и ободранными пуфами. у свободной стены прямо на полу лежит микрофон, обнесённый сигнальной лентой, — могли бы поискать кафедру или хотя бы поставить столик. дилетанты. картман недовольно морщится, но портить праздник никому не нужными — в том плане, что к ним всё равно никто не прислушается, — замечаниями попросту ленится. наверное, стареет. как-никак выпускник — и, между прочим, весьма уважаемый в кругах студенческого братства. кто бы мог подумать, что зияющая дыра, зовущаяся социальностью, однажды затянет внутрь даже маленького злобного социопата. не сказать, что эрику приходились по душе шумные вечеринки и смазливые — и не только — мордашки, ошивающиеся на них, ровно как и различного рода мероприятия, на которые приходилось добровольно(!) тащить свою задницу. но ему хотелось быть значимым, хотелось, чтобы на него обращали внимание, для достижения чего существовало два противоположных пути: стать садюгой или стать обаяшкой. с первым вариантом, признаться, как-то не прокатило (иногда, засыпая, эрик всё ещё думает, что школа сосёт), а надевать костюм лапочки слишком поздно и как-то по-пидорски, да и себя не перекроишь. поэтому картману пришлось совмещать. и — о чудо — это сработало. а ещё оказалось, что занимать руководящую должность в местном самоуправлении весьма полезно и даже приятно. красотка днём, в ночи урод, короче. пока эрик доходит до импровизированной сцены, пробираясь сквозь криво расставленные ряды сидячих мест, зал успевает наполниться людьми, как консервная банка рыбёшками. вздыхая, он свободно переступает через сомнительное препятствие в виде жёлтой в чёрную полоску ленты и поднимает фаллический предмет (это микрофон, хватит думать о хуях, картман, не хватало ещё опозориться внезапным стояком) с пола. в рубашке становится жарко и тесно, и у картинки перед глазами повышаются параметры насыщенности, яркости и резкости — это просто приход, ничего нового. а паники даже не видно на горизонте. картману кажется, что он заперт в огромном гудящем улье: то тут, то там шныряют рабочие пчёлки и трутни с их ослепляющей — буквально (если не верите, можете загуглить) — семенной жидкостью. каждый поёт свою песню. каждый выполняет свою роль. картман поднимает ладони вверх в приветственном жесте и чувствует себя пчелиной, бля, королевой, потому что весь рой радостно завывает в его присутствии. он должен толкнуть привычную речь, знаменующую конец зимних каникул и начало нового семестра. что-то лаконичное, но крутое, как и всегда. что странно, людям нравилось слушать абсолютно пустые, ничего не значащие слова картмана (или все поголовно решили притворяться, чтобы потешить эго самовлюблённого засранца, но это вряд ли). толстые пальцы перетаскивают ползунок на микрофоне с «выкл» на «вкл», и, дождавшись, когда слушатели совсем угомонятся, пчеломатка начинает: — мир вам, дети мои! — картман натягивает на лицо свою фирменную улыбку и вновь выжидает бурю аплодисментов и улюлюканий, пока не наступает относительная тишина, прерываемая лишь фоновой музыкой. — во-первых, спешу вас огорчить: каникулы закончились. так что быстро все поотдирали жопы от кроватей, а рожи от мамкиных сисек, — из зала доносится смешок. — всех нас ждёт тяжелый, но насыщенный семестр, поэтому... но договорить главе местного самоуправления не даёт резко заигравшая мелодия, вырывающаяся из заднего кармана его джинсов. — поэтому... — неуверенно повторяет картман, но ноты ритмичного вступления напрочь стирают все его мысли, вырисовывая перед глазами немного затёртое и поблекшее лицо одного рыжего ублюдка. — нужно ответить. важный звонок. звуки «toxic» бритни спирс разлетаются по всему помещению, пока избавившийся от микрофона картман с горем пополам выныривает из зала под ошарашенные взгляды молодняка и не менее удивлённые взгляды старожилов. к счастью или сожалению, но специально установленную в шутку мелодию вызова не перепутать ни с чем: сам кайл, мать его, брофловски звонит ему в 11:45 pm, в субботу, на середине четвёртого курса и единственный раз за этот учебный год вообще. картман понимает, что если он не закончит речь сейчас, то уже не завершит и после: его окончательно накроет из-за веществ и голоса этого зажравшегося урода. но всё равно скрывается за дверью. кидая в рот захваченное на выходе канапе с кусочком сыра, ананаса и оливкой, он касается кнопки вызова дрожащими мягкими пальцами. — и хули ты не спишь, еврей? — только и выплёвывает эрик, с каким-то остервенением прижимая смартфон к уху. — я думал, ты ложишься в десять, как все хорошие мальчики, чтобы надрачивать на свою секси-подружку. как там её звали, не напомнишь? — картман, бля, — кайл угрожающе и нетрезво шипит в трубку, игнорируя чужой вопрос, и это становится первым, что он слышит от старого друга за полгода. — о-оу, ну, мне типа приятно, что ты трахнул мою чикагскую тёзку, но... — завали ебало. — ...я имел в виду юриспруденцию, — по звукам, доносящимся с другого конца провода, картман делает вывод, что брофловски садится в такси. — слышь, ты всё ещё тут, педик? эрик бросает ради брофловски толпу, поэтому, конечно, ему не хочется быть забытым или сброшенным. ни сейчас, ни тогда, ни потом. — я здесь, — голос кайла рассыпается на осколки не только из-за проблем со связью, но и наверняка из-за угашенности его владельца. — я просто хотел с тобой поговорить. — и поэтому ты сказал мне завалить ебало. — я знал, что ты будешь препираться. эрик думает над тем, чтобы выползти поговорить на улицу: в коридорах по-прежнему бурлит пропитанная дешёвым пивом жизнь и играет какой-то стрёмный реп. вроде бы кайлу нравился подобный шлак в восьмом классе — надо же, он до сих пор помнит. но одни только мысли о холоде занесённой снегом парковки становятся физически ощутимыми и вызывают озноб и мурашки. нет, пусть жидяра помучается. у самого микрофон фонит дорожным шумом. — чё те надо вообще? — вздыхает эрик совсем не зло. интонации, способные разрушить или испепелить одним лишь своим воплощением в реальность, истлели внутри ещё давно, хотя — видит бог — картману так хотелось вылить на бывшего товарища огромный ушат свеженького дерьма. но он не мог. не по-настоящему. кто же знал, что на первом курсе у них получится не только сохранить старую, но и построить заново поддерживаемую по сети и кажущуюся неимоверно крепкой связь. — звоню убедиться, что ты ещё никого не прирезал. связь, разошедшуюся по швам при впервые озвученном «кажется, я люблю тебя, еврейская морда». — и не мечтай. храню чистоту и непорочность для жидовской шеи. эрику хочется то ли плакать, то ли смеяться. он знает: это действие наркотика. и действие кайла. чувствовать себя ненормальным, готовым растечься лужицей и собраться обратно в совершенно другого человека — это всё кайл. это всё вещества. он зависает, прекрасно понимая, что кайлу самому нужна пауза, ведь из трубки по-прежнему не доносятся блядские гудки; было бы всё равно — давно сбросил. он зависает на полгода, прекрасно понимая, что кайлу нужно взвесить все «за» и «против» и обдумать детали. — ну? в их последний разговор эрик говорит: «я тебя реально люблю, педик». и кайл ему отвечает: «почему ты звонишь мне, только когда ты пьян?». — ты, что ли, пить бросил? парадоксально, но этот вопрос, сначала добивая картмана внезапным зубодробильным флешбеком, позже возвращает его к реальности. эрик смотрит на свои-не-свои руки, прогоняя отголоски приступа дереализации, и думает о том, что тонкую веснушчатую шею брофловски даже сейчас хочется скорее исцеловать, чем переломить у основания. — ищу удачный момент для звонка. — ну, допустим... сейчас? картман не видит этого, но почему-то знает, что где-то на том конце провода кайл расплывается в блаженной улыбке, глупой и немного пристыженной. возможно, он сейчас прижимается разгорячённым лбом к запотевшему стеклу машины, и несколько прядей, выбивающихся из-под дурацкой шапки (если, конечно, брофловски по-прежнему носит головные уборы в мороз и не выпендривается), впитывают в себя конденсат и намокают. всё это представляется настолько реальным, что эрик невольно сглатывает слюну слишком громко. — ты серьёзно? — только и спрашивает он, почему-то не найдя в себе силы на возмущение по поводу полугодового молчания. в первый месяц картману казалось, что рано или поздно брофловски сам приползёт обратно, на седьмой неделе ему вроде бы стало похуй, на десятой ему хотелось надрать кайлу морду, а на двенадцатой — вся лёгкость приобретённого освобождения куда-то вдруг исчезла и вместо оной появилось гнетущее чувство потери чего-то важного. писать гневные сообщения, заранее перейдя на режим «в самолёте», объёбываться больше обычного (справедливости ради — гораздо реже используя алкоголь) и ждать, ждать, ждать непонятно чего, что может вообще никогда не случиться. с другой стороны, в глубине души, на уровне переплетающейся с фатализмом интуиции, он всегда знал, что воссоединение рано или поздно настанет. от чего каждый новый день ожидания становился невыносимее предыдущего. картман слишком устал для замечаний, подъёбов и нотаций, а мысли о похолодевшем от контакта с оконным стеклом лице брофловски и желание коснуться порозовевшей кожи становятся сродни безмолвному прощению (главное — чтобы не прощанию). кайл выдыхает в трубку: — да, эрик, — называя его по имени впервые за долгие годы. и пчелиная королева чувствует себя готовой бросить собственный улей ради рыжего еврейского таракана.