Melody of the night

Он искренне любит ночь, её запахи, звуки и те чувства, что она вызывает внутри. Ночью спокойно, ночью дышится легче. В отличие ото дня, у неё есть своя собственная мелодия. День — он шумный, суетливый, в него нужно вслушиваться, чтобы сквозь весь этот гвалт различить, о чём он поёт. Ночь другая: тише, размереннее, глубже. Тэхён любит ночь. Тэхён любит музыку. Он с детства ощущает всё острее, чем другие. Хотя, откуда ему знать, что они ощущают? Но все кругом продолжают твердить: «Ты тоньше чувствуешь». Он не копает так глубоко, он просто дышит, дышит запахом сирени, что растёт неподалёку, дышит приторным, забивающимся в нос дымом гвоздичных сигарет, снова затягивается, выпуская дым в чёрное небо, и пропускает все ощущения через себя. Пальцы на руках покалывает — это значит, что его внутренняя муза удовлетворена. Его идиллию нарушает слишком громкий для этого времени и места звук мотора мотоцикла — если бы не яркий фонарь у входа в старое здание в стиле ампир, железный конь, такой же чёрный, потерялся бы в объятиях темноты. Он плавно въезжает на небольшую площадку и затихает; человек в защите и чёрной кожаной куртке, перекинув ногу, спешивается и медленным шагом направляется в его сторону, на ходу снимая шлем, и хлопает себя по карманам. — У вас, случайно, не будет сигареты? Забыл пачку в другой куртке, а до ближайшего магазина нет времени доехать, — говорит мужчина, подойдя ближе. Тэхён по привычке натягивает капюшон на глаза: он бы и маску надел, но курить через неё, к сожалению, не представляется возможным. — Да, конечно. Мужчина прикуривает, но не отходит. Фонарь подсвечивает статную фигуру, и Тэхён украдкой рассматривает незнакомца: спортивный — крепкие бёдра, широкие плечи. Одетый во всё чёрное, вроде чопорно и закрыто, но при этом так откровенно тесно, что взгляд сам собой пристаёт к чужому образу. Он ведёт выше и зависает на лице: светлая кожа, крупноватый нос, чёткие линии скул, большие глаза, на которые спала чёлка из аккуратно выстриженного андерката. Что-то внутри ворочается и беспокоит. — Простите, мы не встречались раньше? — хоть это и глупо, ведь Тэхён встречает тысячи людей чуть ли не ежедневно, однако немногих он запоминает, а если запоминает, то на это всегда есть причины. — Я бы ответил, но вы сделали всё, чтобы я не мог вас рассмотреть, — мужчина улыбается: в его словах нет сарказма, просто констатация факта. — Вы правы, — Тэхён хмыкает и стягивает капюшон, следом снимая такие нелепые в это время суток солнцезащитные очки — рискованный поступок, но почему-то внутреннее любопытство перебарывает здравый смысл. — Ким Тэхён, — незнакомец улыбается уже в открытую. — Фанат? — Ещё какой, но я знаю тебя не только по музыке. Мы уже встречались. Меня зовут Чон Чонгук. Тэхёну не нужно напрягаться и вспоминать, откуда он знает это имя. Такие вещи остаются столпами в памяти: нерушимыми и незыблемыми. Только вот он сам бы не смог понять, кто перед ним — они виделись в последний раз пятнадцать лет назад. Он жадно всматривается, пытаясь во взрослых чертах найти те, что туманом отпечатались на подкорке. И действительно: те же глаза, родинка под губой, яркая улыбка и крупноватые верхние зубы. — Неожиданная, но приятная встреча. — Думал обо мне? — Не то чтобы постоянно, но иногда вспоминал. — Я тоже. Они пристально смотрят друг на друга. Не каждый день встречаешь человека, которому в двенадцать лет даришь свой первый поцелуй в пыльной каморке за актовым залом провинциальной музыкальной школы. — Это будет очень самонадеянно, если я приглашу тебя сходить что-нибудь выпить? — Чонгук смотрит уверенно, и это подкупает. За годы своей славы Тэхён привык, что малознакомые люди перед ним либо лебезят, либо, наоборот, заранее имеют какие-то предрассудки или претензии. — С удовольствием, но сейчас у меня есть планы. Знаешь, я ведь не просто так стою у входа в консерваторию в одиннадцатом часу ночи, — он видит лёгкое разочарование в чужих глазах, — у меня сейчас урок вокала, но где-то через час я буду свободен, и мы можем сходить выпить, — эти слова снова разжигают огонь. — Хорошо. Зайдя в холл, они проходят длинное пустынное фойе и молча поднимаются на второй этаж. — Как закончишь, зайди за мной. Я буду в концертном зале, его легко найти, самая большая дверь прямо по коридору, — Тэхён кивает и идёт на урок. Преподаватель встречает его широкой улыбкой и они начинают занятие. Академический вокал — странное увлечение для рок-певца. Но Тэхён вообще, наверное, странный для рок-певца: он спокойный, закрытый и уравновешенный, у него нет ни одной татуировки или пирсинга, он не любит вечеринки, не кичится богатством и даже особо не пьёт. Не то чтобы это обязательный аспект профессии, но, если честно, за последние десять лет себе подобных он не встречал, разве что ребят из христианского рока, но к ним он тоже не вписывается уже по другим причинам. Время урока пролетает стремительно. Всё, что связано с музыкой, всегда затягивает с головой. Он не спеша надевает куртку, прощается с преподавателем и идёт по направлению, которое ему показали раньше. Массивная деревянная дверь тихо скрипит, пропуская его в зал — впереди видна сцена с включённым прожектором. Знакомая фигура сидит за большим белым роялем, а до ушей доносятся дивные звуки мелодии. Тэхёну она не знакома. Приходится подсвечивать себе путь телефоном, чтобы добраться до сцены; на самой нижней ступени он останавливается и всматривается — это красиво. Если есть определение слову эстетика, то это именно оно. Чонгук снял свою куртку и водолазку, оставшись в одной майке. Тэхён жадно проходится взглядом по оголённым рукам и плечам, покрытым переплетением татуировок — это целый холст художника. Медленно поднимаясь, он подходит ближе, силясь рассмотреть каждый рисунок. Длинные пальцы быстро перебирают клавиши: Тэхёну нравится собирать новый образ, нравится накладывать его на тот, что навсегда остался внутри собственного сознания. Он вслушивается в музыку и вместе с ней уносится в прошлое. В сознании с лёгкостью всплывают очертания музыкального класса, шум слишком непоседливых для восприятия прекрасного подростков и Чонгука. Они не были друзьями и почти не общались, лишь изредка перекидывались общими фразами. Тэхён не сразу понял, что что-то внутри бурлит и обжигает при взгляде на долговязого мальчишку. Он украдкой рассматривал его, подмечая каждую деталь, а потом перед сном подолгу представлял. Именно тогда он осознал, что Чонгук со своими слишком большими глазами и смешной причёской под горшок, заставляет шуметь внутри то, что раньше упорно молчало. Тэхён пытался думать о Хвиин, которая училась в их музыкальном классе, и которая слыла первой красавицей, но ничего не чувствовал. … А к Чонгуку чувствовал. Сейчас он легко может дать определение этим эмоциям — первая влюблённость. Тогда же его это пугало и завораживало одновременно. Однажды он случайно поймал такой же пронзительный взгляд, направленный на него, и это стало эдакой точкой отсчёта: они смотрели, они улыбались — и больше ничего. Но спустя ещё какое-то время Тэхён начал находить в своей нотной тетради длинные полоски жевательного мармелада в кислой посыпке. Он не ел его, а складывал дома в большую коробку от печенья и знал, на сто процентов знал, от кого это. Перед летними каникулами вместе с мармеладом в тетради появилась записка. Там было только время и место: «Каморка за актовым залом, 16:00». Он нёсся с такой скоростью, что чуть было не сшиб учителя; Тэхён даже сейчас помнит запах затхлости и пыль, оседающую на волосах и чужие губы — мягкие и тёплые. Всё внутри в тот момент на минуту погасло, а потом зажглось фейерверками, сердце в груди переворачивалось от ощущения счастья — он потом всю ночь не мог уснуть: кавардак в голове заставлял то пылать от восторга, то умирать от смущения. После летних каникул Тэхён не вернулся в музыкальную школу: маме предложили работу в столице и они переехали. Он думал, что больше никогда его не увидит, и рад, что ошибся. Что в двенадцать, что в двадцать семь, Чонгук завораживал. Мелодия доходит до финала. — Готов? — Чонгук смотрит снизу вверх. — Готов.

***

— Преподаватель в консерватории? Шутишь? — Что за предрассудки, мистер, — Чонгук заливисто смеётся, наливая им в стопки крепкий алкоголь. Его щёки розовые от жара, а глаза блестят то ли от выпитого, то ли от происходящего; хочется протянуть руку и потрогать чужое лицо — Тэхён физически ощущает эту необходимость. — Или ты думал, что все преподаватели — старые деды в костюмах с плохим запахом изо рта? — Да, примерно так я и думал. Ты сломал мои стереотипы. — Ты мои тоже, — Тэхён вскидывает бровь и откидывается на стул, жестом прося продолжить. — Я за тобой следил. Не в том смысле «следил», как ваши сумасшедшие фанаты. Нет, просто наблюдал за деятельностью. Вы потрясающие, но я буду лжецом, если скажу, что это только из-за музыки. Знаешь, не каждый человек может похвастаться тем, что его первая любовь — солист мега известной рок-группы. — Так я твоя первая любовь? — А я — твоя? — они пристально смотрят друг на друга и синхронно улыбаются: в чём смысл отнекиваться? — Так вот, я вроде как более или менее знаю, как ты жил, и уж на кого-кого, а на типичную рок-звезду ты не похож. — Встретились два исключения из правил. Чонгук поднимает свой шот и произносит тост: — За судьбу. Никогда не знаешь, с кем она столкнёт тебя поздним вечером у входа в консерваторию. — За судьбу. … У Чонгука всё такие же горячие губы, только поцелуи больше не неумелые, а настойчивые и жаркие. Он прижимает Тэхёна к кирпичной стене бара, в котором они выпивали, и Тэхён стонет — это потрясающе. Он много лет сравнивал ощущения с теми, что испытывал в той каморке, и не находил ничего похожего. Теперь, кажется, будет куда сложнее, потому что эти губы поистине творят что-то волшебное с его телом и сознанием. — К тебе? — Чонгук прикусывает мочку его уха и всё внутри разгорается с трёхкратной силой. — В отель. Я боюсь, мы не доберёмся до меня. Они выпили не так много, поэтому Тэхён отдаёт себе отчёт в своих действиях. Он хочет, потому что этот мужчина потрясающий, хочет, потому что это — его первая любовь. Секс с Чонгуком, как завершение старого пазла, где не хватало нескольких деталей. Он потом поставит этот пазл в рамочку и будет иногда любоваться.

***

— Щекотно, — Тэхён смеётся, когда длинные пальцы пробегаются по его рёбрам. — Как клавиши, — Чонгук снова повторяет свои действия, а потом по своим отпечаткам проходится губами, — ты — музыка, Ким Тэхён. Они лежат обнажённые на смятой после жаркого секса простыне. Запах горячих тел, местного ароматизатора и сигаретного дыма после того, как они курили на балконе, смешивается и превращается в новый туман. В новую ассоциацию, которую Тэхён аккуратно кладёт в свой личный ящик с наклейкой «Чон Чонгук». Он никогда не думал, что снова его откроет, но за проведённые вместе несколько часов тот грозится переполниться. Потому что ничего из этого невозможно будет забыть. Тэхён уже чувствует, как навязчивые строчки крутятся в голове: «Запахи, звуки и весь мир, который ассоциируется с тобой». Когда накатывает такое вдохновение, обычно он бежит скорее к тетради с песнями, стараясь не упустить, но сейчас он знает, что это не нужно, и чем дольше они проведут времени вместе, тем больше он почувствует, тем красивее будет итог. — Я не в твоём вкусе, — Чонгук продолжает играть, но уже на его позвонках. — Это ещё что за заявления? Если ты не в курсе, весь мой вкус строился, отталкиваясь от тебя, — пристроившись головой на чужом плече, он млеет от прикосновений. — Я видел их, твоих парней. Весь интернет пестрил фотографиями и статьями про твою личную жизнь. Все как на подбор: хрупкие, милые, похожие на фарфоровых куколок, и ни один не задержался надолго. — Дело не во вкусе, так было проще, — он выдыхает и задумывается, есть ли смысл рассказывать всё, что на душе. Хотя, с другой стороны, это же как незнакомец в поезде: ему можно, потому что, скорее всего, вы больше не встретитесь. — Не все романы были на виду. В самом начале, когда у нас только случился прорыв и слава скатилась, как лавина, один человек… Я ведь был ещё юным, а столько всего упало на плечи: фанаты, гастроли, давление. Я перестал справляться, и тут появился он: взрослый, сильный, готовый поддержать, помочь, взять часть проблем на себя. Та самая каменная стена, — он горько смеётся и продолжает, — но я действительно был слишком юн и влюблён, чтобы понять — мной пользуются. Он был хорош, через меня добивался собственных вершин, прекрасно мной манипулировал, убеждал, что наши отношения должны оставаться в тайне, чтобы у меня не было проблем. И знаешь что? — Дай угадаю, он был женат? — Чонгук подцепляет его подбородок, заставляя посмотреть в глаза. — Бинго. Банально аж до скрежета зубов. Когда всё вскрылось, он даже не извинился, выдал тираду по типу: «Это тебе урок на будущее», и ушёл в закат, пока я бился в истерике и думал, как собрать себя заново. С тех пор предпочитаю только милых мальчиков, тех, которые держатся за меня, а не я за них. Так проще, ведь по итогу всем им нужно только одно. Чонгук никак не комментирует его рассказ, просто притягивает и целует. Этого достаточно, чтобы почувствовать, понять. Ему не всё равно. — Я предположу? — Рискни. — Это была наша последняя ночь? Я не милый мальчик, и поэтому ты не рискнёшь, — он глубоко выдыхает и чувствует внутреннюю дрожь. Чонгук абсолютно прав. Тэхён знает, чувствует, что это не будет ничего не стоящий романчик. Он в него упадёт. Потому что это Чон Чонгук, его первая любовь, потому что образ слишком светлый. Как бы он ни хотел выпустить свои шипы цинизма, тут это не прокатит. И ещё одна правда: Чонгук не милый мальчик. Тэхёну придётся уступать, быть не ведущим, они будут бодаться, пока не придут к равноправию. А он не готов, слишком сложно. Может, это показатель трусости, но Тэхён привык жить в своём пузыре из музыки, вдохновения и минимальных душевных потрясений. А от Чонгука даже сейчас всё внутри скачет галопом. — Стоит ли мне извиниться за это? — Нет, — Чонгук улыбается по-доброму, показывая каждую мимическую морщинку, оголяя свою искренность. — Я понимаю, у нас у каждого есть свои заморочки в голове. Я буду честен и признаюсь, что хотел оказаться в этой постели не потому, что безумно влюблён или ещё что-то похожее. Нет, это некая блажь, желание обновить старые впечатления и понять, будет ли это так же ярко и запоминающееся, как в детстве. Ну и, как ни крути, я занимался сексом с суперзвездой — это явно чешет моё самолюбие. Но, знаешь, я правда почувствовал то, что давно уже позабылось. Трепет. У меня всё внутри переворачивается от разговоров с тобой, от секса с тобой, от всего тебя. Так что это ты прости меня. — За что? — За то, что я буду эгоистом и поборюсь за твоё внимание. Они выходят из отеля на рассвете. Улицы ещё пустые, а в окнах домов погашен свет. Лёгкий холод проходит по позвонкам, и Тэхён не знает, что чувствует: смятение, страх или лёгкую эйфорию. Это много, много для душевного спокойствия, но именно такое состояние зачастую становится катализатором для чего-то большего. Он всеми клетками ощущает, как внутри разливается музыка, он её распутывает, как клубок, видит в подсознании и слышит её легкие мотивы. — Я отвезу тебя, — они молча доходят до здания консерватории, где одиноко стоит байк. Чонгук аккуратно зачёсывает тэхёнову чёлку и надевает на него свой шлем. Поездка выходит быстрой, мимо всё проносится размазанным пятном. Хорошо ощущается только ткань кожаной куртки под ладонями, в которую Тэхён крепко вцепился.

***

— Тебе цветы и письмо, — Юнги зажимает в зубах сигарету и кладёт перед Тэхёном на журнальный столик букет полевых цветов и объёмный конверт. — Я думал, что все фанатки в курсе твоей особенности, — Юнги играет бровями и заговорщицки шепчет, — ну, знаешь, то, что ты по мужским задницам. — И это должно отвадить от меня фанаток, желающих подарить цветы? К тому же, цветы могут быть и от мужчины, — Тэхён прижимает акустическую гитару ближе к груди, и снова пытается подобрать аккорд. — Обычно парни не дарят другим парням цветы. — И откуда это дерьмо в твоей голове? — Тэхён любит Юнги, они вместе создавали группу, оба помешаны на музыке, оба слишком себе на уме, отчего очень уважают пространство друг друга, но иногда Юнги перебарщивает с маскулинностью. Однако на то они и друзья, что умеют это обсуждать. Тэхён в итоге добивается нужного звука и тянется записать его в тетрадь, тогда-то он и видит надпись на конверте: «От Чон Чонгука». Рука замирает на пол пути. Интересно. — Что там? — Юнги усаживается рядом и внимательно наблюдает, как Тэхён потрошит несчастный конверт. Внутри сложенные листы, среди которых прощупываются уплотнения. Листами оказываются страницы из нотной тетради, с аккуратно выведенной мелодией. А уплотнения… Тэхён не может сдержать смех. — Мармелад? — несколько полосок жевательного мармелада со вкусом кока-колы в кислой посыпке. Тэхён открывает одну из упаковок и вдыхает знакомый аромат. Он, наверное, с тех самых пор и не видел его. — Ну у тебя и лицо. Я требую подробностей! — Чон Чонгук, — кратко отвечает Тэхён. — Чонгук? — на чужом лице минутное замешательство, — тот Чонгук, который первая любовь? — Тэхён кивает. За годы гастролей и проведённых вместе месяцев в дороге, они, наверное, рассказали друг другу всё на свете, а Чонгук это то, о чём хотелось рассказывать, пусть не часто, но с теплотой. — Мы не так давно случайно столкнулись возле консерватории. — И? — И переспали. — Из этого выйдет что-то серьёзное? — Чёрт его знает, но это точно будоражит. Дверь комнаты отдыха хлопает. Заходящий Намджун почёсывает барабанной палочкой лоб под шапкой бини, и оглядывает помещение. — Мин Юнги, я что, попугай, талдычить одно и то же? Ты заебал курить в помещении. — На улице холодно. — Ну охуеть теперь, я почему-то не обламываюсь ходить на улицу, Тэ тоже, один ты у нас королева! — Королева тут я, сученьки, — Чимин заходит следом и плюхается в мягкое кресло напротив Тэхёна. — Юнги, заебал курить в комнате, пиздуй на улицу. — Весь мир против меня, — Юнги вдавливает окурок в донышко блюдца из-под кофейной чашки. — Что за ноты? — Какие? — Чимин с любопытством щурится. — Тэхёну тут Чон Чонгук шлёт ноты и мармелад. — Чон Чонгук, который мальчик из пыльной каморки? — Намджун с интересом смотрит на листы. — Так и будем его называть теперь — мальчик из пыльной каморки. Да, он самый. У них было воссоединение с тыканьем членов друг в друга. Дай посмотрю, — Тэхён послушно вкладывает листы в протянутую руку, и внимательно наблюдает, как цепкий взгляд бегает по ним. — Сейчас попробую наиграть. Юнги садится за синтезатор в углу и тихонько начинает перебирать клавиши, иногда запинаясь и возвращаясь к началу. — Это довольно сложное произведение, но интересное, никогда его раньше не встречал, — он делает звук громче и уже увереннее играет. Тэхён закрывает глаза и тонет, как под девятым валом. Он будто наяву видит пыльную каморку, чувствует чужие губы, плывет, иногда уходя под воду. Это потрясающе красиво. Ему через музыку рассказывают историю. Мелодия обрывается на самом интересном месте. — Кажется, это только кусок. Тэхён просит проиграть ещё раз, записывая на диктофон в телефоне, а потом не может уснуть полночи, переслушивая и исписывая лист за листом, пока не засыпает прям там, за рабочим столом.

***

Писем в итоге три штуки, они приходят раз в неделю и в каждое вложен мармелад. Что-то внутри Тэхёна зацветает: это такой избитый приём, но Тэхён ведётся. Музыка — его страсть, его жизнь, она спасительница и частенько — главная противница, и ещё никто не пытался говорить с ним через неё, давя на самые чувствительные точки. Как тут не уступить? В последнем письме в конце нотного стана написан номер телефона. Тэхён переписывает мелодию, дополняет её, будто внося свою часть рассказа. Там всё: и первые мысли о его влюблённости, и чувства от поцелуя, и горечь после переезда, и трепет от новой встречи. Он пишет слова, уже не о детстве, а о страхах и их отпущении, и только после того, как всё готово, скидывает на тот самый номер ссылку на демо трек, получая в ответ:

Мальчик из пыльной коморки: «Как ты её назвал?» Вы: «Melody of the night» Мальчик из пыльной коморки: «Мне нравится» Мальчик из пыльной коморки: «Я заеду сегодня за тобой?» Вы: «Я заканчиваю в 12:00» Вы: Прикреплена геолокация

***

— Почему я выгляжу как ниндзя? — Тэхён, смеясь, наблюдает, как сосредоточенный Чонгук заматывает на нём шарф. Они стоят очень близко, отчего можно разглядеть каждую деталь на чужом лице. Родинка под губой получает больше всего внимания, её хочется лизнуть, но мешает маска. — Я просто пытаюсь сделать так, чтобы тебя никто не узнал. — Зачем? — Слишком много вопросов, мистер. Тэхён не фанат сюрпризов, да и вообще каких-либо потрясений, но сейчас ему действительно любопытно. Чонгук привёз их к консерватории, но к торцовой части, где находится чёрный выход. — Чонгук, — из-за двери показывается мужчина приятной внешности и доброжелательно улыбается. — Оу, я так понимаю, эта мумия и есть мой подопечный? Дружище, ты перестарался, он точно весь взопреет в таком виде, — Чонгук лишь цыкает, но шарф всё-таки распутывает и снимает. — Тэхён, это Чон Хосок, мой коллега и друг. Хосок, это Тэхён — мой парень, — Тэхён прыскает от такого заявления: он всего лишь согласился на свидание, но то, что Чонгук настроен решительно, уже давно понятно. — Приятно познакомиться, давай я тебя проведу на место, а то концерт уже скоро начнётся. — Концерт? — Просто иди и прекращай свой допрос! И он просто идёт по путаным коридорам. Они поднимаются в какие-то технические помещения, а потом на лестницу, и выходят на балконную ложу, расположенную над основными зрительскими местами. Это тот самый концертный зал, где в их прошлую встречу играл Чонгук. — Почему тут пусто? — Сегодня всего лишь промежуточный концерт, поэтому зрителей немного. Так что, считай, мы с тобой вип-персоны. Они устраиваются на бархатном диванчике, и не успевают обмолвиться и парой слов, как на сцену выходит пожилой мужчина-ведущий, объявляя первого выступающего. Это хрупкая девчонка с тубой, которая чуть ли не с неё размером; позади располагаются скрипачи и виолончелисты. Девочка садится на стул и начинает играть. С первых звуков ясно, что это «В пещере горного Короля» — композиция идеально подходит низкой тубе, и Тэхён заслушивается. В итоге он не может оторваться от происходящего на сцене: все ребята очень талантливые, особенно его поражает оперное пение дуэта парня и девушки. Время летит слишком быстро, он даже не сразу понимает, что дальше будет финальный номер от одного из преподавателей. Разум быстро складывает один плюс один, и Тэхён улыбается, когда видит, как твёрдой походкой по сцене идёт Чонгук, одетый в чёрный классический костюм, с убранными лаком волосами, отчего он выглядит старше своих лет. Он пристально выискивает хоть намёк на то самое бунтарство, которым Чонгук пышет вне стен этого заведения. Хосок, по-видимому, замечает чужие поиски. — Он специально делал тату так, чтобы за манжетами рубашки их было не видно. Наше общество ещё не готово видеть на концертах забитого профессора. Общество — нет, а вот Тэхён ещё как готов. Жадно следя за движениями, подмечая чужую уверенность, то, как любовно Чонгук оглядывает бок рояля, садится на скамейку и медленно перебирает клавиши. Это та мелодия, которую они написали, именно они, потому что Чонгук играет версию из демо записи. В большом зале с хорошей акустикой звучит невероятно; мелодия затихает и немногочисленные зрители хлопают. Чонгук кланяется и поднимает голову, чтобы столкнуться с ним взглядом. — Чёртов Дон Жуан, — Тэхён откидывается на спинку и закатывает глаза. — Но, судя по твоей реакции, он делает всё правильно, — Хосок заливисто смеётся и предлагает проводить обратно.

***

Тэхён стоит в чужой небольшой квартире-студии с бокалом вина и наслаждается панорамой города, открывающейся из большого окна. Здесь светло, хотя уже и вечер, огни города подсвечивают помещение, перемешиваясь с тёплым светом торшера. Каждая деталь трепетно выверена, пахнет чем-то ментоловым, успокаивающим. Думать о происходящем не хочется, да и уже, кажется, не о чем. Все мысли давно разложены и приняты. — У тебя уютно. — Моя квартира, наверное, крошечная по отношению к твоей. — У меня нет квартиры, — он чувствует, как на плечи опускается тёплый плед, а чонгуковы руки опутывают талию, крепко прижимая Тэхёна к своей груди, — Я живу в отеле или у ребят. Когда как. Просто нет сил вкладывать эмоции в своё место при условии, что я там буду бывать слишком редко. Может быть позже. — А где ты обычно сочиняешь? — Обычно в студии, но есть у меня место силы… Только не смейся, — он тихо выдыхает и сам, не сдерживаясь, прыскает, — в ванне. Не в ванной как в комнате, а в самой ванне, я кидаю на дно одеяло и сижу там с блокнотами и гитарой. — В отелях большой выбор ванн. — Мне в них неуютно, мне нравится ванна Чимина, ему это, кстати, не очень по душе, но ради дела пришлось поделиться со мной ключами от квартиры. Мыться он в такие моменты ходит к Намджуну, они живут на одной лестничной клетке. — Вы друзья или больше коллеги? — Мы семья, — Чонгук улыбается ему в шею, Тэхён это чувствует и закрывает глаза, наслаждаясь приятной дробью внутри. — Дашь мне персональный концерт? Половину квартиры занимает роскошный рояль чёрного цвета. Чонгук отходит от него и усаживается на скамейку. — Что сыграть? — Нашу мелодию. — Нашу, — комната наполняется мелодией ночи, и Тэхён тихо подпевает. Чонгук останавливается на середине и, протянув руки, тихо шепчет: — Иди сюда, — и Тэхён подходит, перебрасывает ногу, усаживаясь на чужие колени, с интересом заглядывая в глаза. Чонгук смотрит на него с тем самым блеском, с которым смотрит на клавиши. Если Тэхён для Чонгука музыка, то он сам — маэстро, её создающий. Чонгук захлопывает крышкой клавиши и облокачивает Тэхёна поверх, беззастенчиво задирая свитер, проходится поцелуями по голой коже. Предохранитель сорван. Тэхён стонет, прогибаясь, и шипит, потому что ребристая поверхность фортепьяно давит на лопатки. — Пожалуйста, — Чонгук проводит языком по груди и жарко выдыхает, — пожалуйста, рискни быть моим. — Рискну, — Тэхён путает пальцы в густых волосах и тянет голову к себе, шепча прямо в губы: — Хочу быть твоим первым и последним воспоминанием.