Выше ножку, Славочка!

      – И‑и‑раз, и‑и‑два, и‑и‑раз, и‑и‑два! Приседаем, приседаем глубже, мальчики‑девочки, а теперь ножку выше, выше тянем! Молодцы, хорошо, теперь еще раз! Малыши – девочки в черных купальниках и белых юбочках, мальчики в белых маечках и черных шортиках – старательно повторяют за хореографом, приседают в по‑детски смешном подобии плие. Славка даже пыхтит от усердия, чуть не падает. Ведь это так сложно – стоять в пятой позиции, вывернув ноги, да еще и притворяться, что руками обнимаешь большой надувной мяч! Зато хореограф Елена Игнатьевна всегда его хвалит, и от этого Славке радостно.       – Ножку выше, еще выше! – Елена Игнатьевна давит Славке на плечи, одна его нога закинута на палку станка, на второй он медленно приседает. Елена Игнатьевна говорит – ему нужно растягивать бедро. Пусть сейчас Славке больно – он потерпит, зато на новогоднем празднике он будет танцевать не пятого зайца в шестом ряду, а самого Принца! В блестящей короне и алом плаще. И мама увидит, какой у нее хороший сын. **       – И‑и‑раз, и‑и‑два! Спину, спину держим! Елисеев, ногу выше! – Острый палец хореографа тычет прямо в позвоночник, Славка выпрямляет костлявую подростковую спину, втягивает и без того тощий живот. – Слава, батман тандю – это же основа основ, ты должен это делать автоматически, а ты весь как квашня! Соберись! Холодные пальцы скользят от щиколоток вверх, задерживаясь на внутренней стороне бедра:       – Мышцы напряги, что за кисель! Жопу, жопу подтяни! И‑и‑раз, и‑и‑два! Стопа у тебя хорошо идет, правильно, и ноги выворотные, а вот растяжка никакая. Ну‑ка, теперь первый арабеск! Ногу выше! Теперь на шпагат.       Равнодушные руки хватают за ягодицы: "Чувствуешь? Здесь мышца должна быть подобранной!" Тянут за щиколотки, выкручивая ноги до боли, до слез из зажмуренных глаз: "Елисеев, так не пойдет! Ленивым шпагатом ты не отделаешься. Ножку тяянем, тянем!" Слава не любит, когда его трогают. Ему нравится плести рисунок танца из арабесков и фуэте, особенно когда он танцует один. Но он ненавидит минус‑шпагат, особенно когда препод давит руками на плечи, вынуждая садиться глубже. В эти моменты Слава с головой ныряет в боль и беспомощность, в липкий страх. Он еще слишком мал, чтобы анализировать это, но уже достаточно взрослый, чтобы преодолеть.       Балетные дети взрослеют раньше. Раньше учатся ответственности, раньше могут отказаться от сиюминутных удовольствий ради перспективы. Слава голодными глазами смотрит на малыша, облизывающего красочный леденец на палочке. Нельзя. Сладости – это лишние граммы, а ему и без того тяжело сбрасывать вес. Нет, ни один леденец не стоит партии Кая, а он обязательно ее станцует! И мама сможет гордиться им и показывать фото из инстаграма подругам: "Смотрите, это мой сын!" **       – Ногу выше, Елисеев, подержи на весу ее, пока я лангету накладываю. Ты ж балетный, для тебя это дело привычное. Разрыв ахиллова сухожилия. Завтра прооперируем, потом реабилитация. Неудачно, конечно – почти накануне выпускного, ну что уж поделаешь. Возьмешь академку, год у тебя точно уйдет на реабилитацию.       Слава лежит на белой больничной кровати и кривит рот, давясь слезами. Восемь лет интерната, нескончаемые дни упражнений у станка, стертые в кровь ноги, несъеденные гамбургеры и конфеты, ночные слезы в подушку, тоска по дому – все это перечеркнул какой‑то идиот, разливший гель на кафельном полу душевой. И год, целый год потерян! Как он вернется домой, что скажет мама? Нет, конечно, вслух она ничего не скажет, но разочарование Слава прочтет в ее глазах. Не справился, не смог. Не оправдал.       Потом приходит хореограф. Смотрит сочувственно, накрывает Славину ладонь своей. Обещает помочь – чтобы не выселили из комнаты первое время, а потом, если Слава, конечно захочет, он может пожить у Игоря Ефремовича дома. Там и заниматься будет удобнее. Нет, платы не нужно никакой, только быть старательным и умным мальчиком, и тогда он непременно сдаст экзамен в следующем году. Игорь Ефремович поможет. Слава соглашается.       В конце концов, это и вправду невеликая плата – заниматься с Игорем Ефремовичем в купленных специально для этого почти прозрачных стрингах. Старый импотент совершенно так же, как и на репетициях в училище, касается Славиного тела холодными руками, заставляя вздрагивать. Зато тело вспоминает все, что умело до травмы:       ‑ Арабеск третий, Слава! Экарте а ла згонд! Батман тандю жете! Ножку выше, выше! Теперь кабриоль! Слава, я кому сказал – кабриоль!       Но кроме того, что умело до травмы, тело помнит еще и боль. Слава боится прыжков. **       – И‑и‑раз! Па де ша, Слава! Па де ша! – Игорь Ефремович выключает музыку. – Ну что я тебе скажу, Слава… Экзамен ты не сдашь. И я вообще советую тебе подумать о смене профессии. Ты не можешь преодолеть свой страх.       Слава сидит на полу, спрятав лицо в поднятых коленях. Игорь Ефремович садится рядом, кладет руку на плечо:       – Понимаешь ли, мальчик… Кроме того, что я старый извращенец, я еще и неплохой балетмейстер. Врачи сказали – ты здоров. Но перед каждым прыжком ты на секунду застываешь, решая – делать па или нет. Возможно, ты преодолеешь свой страх, но на это уйдет время, которого у тебя так мало. Неделя до экзаменов. Все, Слава. Следующего года у тебя не будет. В следующем году ты сможешь танцевать только волка на елках.       Слава кивает. Он все понимает, он всегда был умным мальчиком. Через неделю он забирает документы и идет в модельное агенство. Деньги Игорь Ефремович дает ему в долг. Балетных там принимают с распростертыми объятиями – дисциплинированные, приученные к ограничениям и режиму. Им не надо ставить шаг и учить держать спину – они понимают все с полуслова. Славе делают скидку на обучение, и совсем скоро он отдает балетмейстеру долг и даже платит ему за комнату. По вечерам они пьют чай с ложечкой меда в большой и уютной кухне, и время от времени Игорь Ефремович даже беседует по скайпу со Славиной мамой, рассказывая ей о том, что у ее мальчика все прекрасно складывается в одном из новых, молодых театров. Фото в костюме Кая Слава маме уже послал.       Первый раз у Славы случается с фотографом. Слава ложится вниз лицом на неудобный узкий диванчик в углу студии и раздвигает ноги. Шикарное портфолио стоит этих неприятных минут. Славу замечают и приглашают сразу в два модельных агентства – в Москву и в Милан. Он выбирает Милан – оттуда удобнее врать маме, и она не смотрит иностранные модные журналы. ***       – Спину держи, улыбайся, Станислав, – синьора Моретти тыкает в позвоночник костяшками пальцев, совсем как преподаватели в училище. – Ты лицо агентства. Слава улыбается, хотя больше всего на свете ему хочется спать. Огни и черно‑белые костюмы гостей сливаются в пятна ‑ это четвертый банкет подряд, на котором агентство показывает товар лицом. Надо продержаться еще два часа, а потом можно домой, в маленькую светлую квартирку, которую Слава снимает пополам с Карлосом, еще одной моделью. Карлос, как и все латинос, шумный и бесцеремонный, но есть у него одно достоинство – он часто ночует не дома.       Слава находит колонну, на которую можно опереться спиной. За ней синьора Моретти его не видит, и можно прикрыть глаза. Там его и находит Алмазов. Славе приходится таращиться на собеседника, мило улыбаясь и делая вид, что слушает: "Да? Что вы говорите? О, это интересно!". Кажется, он отвечает невпопад, потому что Алмазов хмурится, забирает у него бокал с шампанским и куда‑то уходит. Возвращается он уже с синьорой Моретти и стоит в стороне, скрестив руки на груди, пока синьора объясняет Славе, что это его шанс и синьор Алмазофф может поспособствовать его карьере. Нет‑нет, ничего плохого, Станислав, вы нравитесь ему как собеседник.       Слава понимающе фыркает. И улетает на личном бизнес-джете Алмазова в Геную. На неделю.       Самое смешное – Алмазов и вправду ничего не требует от Славы. Неделю они проводят на яхте, впитывая в себя солнце и йодистый морской воздух. Вдвоем – Слава не ожидал, что у такого богатого человека нет прислуги, да и сама яхта размером не с театр Ла Скала. Впрочем, Алмазов показывает ему и вторую яхту – белая с серебряным красавица "Мария‑Стелла" ждет хозяина в гавани Ла Валлетты, безмятежно покачиваясь на волнах. Там есть и команда, и прислуга. А здесь – только двое.       В последнюю ночь дверь Славиной каюты закрыта. Слава умный мальчик, он все понимает. Он идет в каюту Алмазова и ждет его на огромной, занимающей почти все место кровати. Алмазов приходит с шампанским и двумя бокалами.       Это не противно, как с фотографом. Даже не надо закрывать глаза. От Алмазова пахнет не дорогим парфюмом, а морем и солнцем, и Славе это нравится. У его покровителя сильные руки и жилистое тело, он вбивается в Славин зад и шумно дышит. Пару раз он даже попадает в точку, от которой по животу вверх поднимается волна удовольствия. Слава считает, что ему повезло и тянется к губам Алмазова – в благодарность, но тот уклоняется:       – Ножки выше подними, зайка.       И Слава послушно закидывает ноги на загорелые плечи"папика". **       За шесть лет Слава привыкает жить по расписанию, скорректированному личным секретарем г‑на Алмазова. Привыкает к внезапным перелетам из Милана в Швейцарию и Германию, к ресторанам на три столика, для которых трех звезд Мишлена явно недостаточно. Привыкает к горнолыжным курортам и уединенным домикам на Лазурном берегу, где постельное белье меняется по мановению волшебной палочки, а ужин, обед и завтрак возникают из воздуха.       Привыкает и к самому Алмазову. Сорокашестилетний ухоженный мужчина – это хороший вариант, на "папиков" некоторых девочек без слез не взглянешь. К тому же Алмазов не извращенец и не эгоист в постели – иногда он даже заботится о том, чтобы Слава кончил – и Слава искренне ему благодарен. Правда, он считает, что оплаченное обучение в Институте Марангони – это лишнее. Алмазов так не думает, и когда Слава заваливает первый экзамен в попытке почти подросткового протеста, Алмазов первый и единственный раз наказывает его. Как ребенка – брючным ремнем по голой заднице. А потом, когда раненое Славино достоинство не позволяет ему повернуться лицом к Алмазову и он лежит лицом вниз и кусает подушку, Алмазов размазывает по его горящим ягодицам прохладную мазь и рассказывает прописные истины – что красота и молодость не вечны, и к тридцати годам нужно иметь за душой еще одну профессию. Слава злобно бурчит в подушку что‑то о том, что он попросит денег у Алмазова. Рука на ягодицах замирает, а потом Алмазов говорит такое, от чего у Славы холодеет в груди. И совсем не потому, что он боится лишиться уикэндов в Швейцарии и ужинов на яхте. Нет, это от чего‑то другого. Алмазов говорит: " И я не вечен, Слава". **       В пятницу Слава ждет Алмазова в небольшой вилле недалеко от Таормины. Вилла, кажется, прилепилась прямо к скале, и с балкона открывается прекрасный вид на ущелье. Слава устраивается с ноутом под цветущими апельсинами в кадках и серфит интернет, вдыхая волшебную дзагару. Тут, против обыкновения, прислуга не соткана из воздуха и волшебной пыльцы – дородная зия Мария возится на кухне, что‑то напевая, а по утрам приходят горничные и садовник.       Алмазов вечером не появляется. Нет его и утром, и обеспокоенный Слава забрасывает сообщениями мессенджер секретаря, но тот не отвечает. Алмазовского номера у Славы никогда не было – Слава не спрашивал, а Алмазов не предлагал. Приказал записать контакты секретаря Андрея и обращаться к нему по важным поводам. Остальное они решали напрямую при встречах.       К обеду Слава нервно бросается к ноуту на каждый писк мессенджера, но от Алмазова нет никаких вестей. Зато булькает скайп – мама. С досадой – вот совершенно не вовремя! – Слава включает видеочат.       – Слава, – мама сразу переходит к делу, – Леночка, дочка Ольги Михайловны – ты должен ее помнить, она со мной работает, – так вот она сказала мне, что ты там у себя работаешь моделью. Это правда? Ты что, не танцуешь в театре? Она мне и фото показала. Но тот мальчик совсем на тебя не похож. Я ей сказала, что этого не может быть.       Слава молчит. Ему надоело сочинять небылицы про свою театральную карьеру. Ему хочется сказать маме правду. Но как? Мама с ее неистовым обожанием балета и театра не поймет. Слава вспоминает нагромождения лжи и недомолвок, которые сочинял все эти годы и понимает, что больше не хочет лгать.       – Да, мама. – говорит он, – я не танцую в театре. Прости. Мама выглядит растерянной:       ‑ Но как же, Слава, как же так? Эти фото, твои рассказы… это все ложь? Ты променял театр на модные магазины? Это… это так пошло! Тогда, может быть, и про нувориша правда?       Слава вздрагивает:       – Какого нувориша? – мама всегда любила вычурные слова.       – Того, что вчера в машине расстреляли. Лена считает, что у тебя с ним "отношения", – мама презрительно выплевывает это слово. – Я, конечно, сказала, что никаких "отношений" у тебя с мужчинами быть не может, и показала те фото с Анечкой, что ты мне присылал, но после твоих слов… я думаю, может, она и была права.       – Это правда, мама, – говорит Слава устало. Внутри него словно ломается невидимый стержень, впервые за много лет он горбится и опускает плечи. – Я тебе потом перезвоню, прости.       Он выключает скайп и мечется по новостной ленте: "Покушение на известного бизнесмена Андрея Алмазова… по машине выпущено две автоматных очереди… подробности выясняются… пресс‑служба Алмазова от комментариев воздерживается". Славино сердце сжимается, он снова бомбардирует секретаря вопросами, но в ответ – ни слова. До пяти часов вечера. В пять приходит одно короткое сообщение: "Ждите, Станислав". **       Слава ждет. Первый час он нарезает круги по комнате, цепляя все углы на пути и набивая синяки на голенях. Потом набирает ванну и пытается дремать в теплой воде с вездесущим ароматом флердоранжа. Релакса хватает на полчаса. Слава открывает первую попавшуюся бутылку из бара, наливает в бокал золотистое вино. Несомненно, дорогое, и в другое время Слава бы оценил букет и аромат – Алмазов научил его ценить изысканные вина. Но сейчас Слава выпивает бокал в два глотка и наполняет снова.       Во второй бутылке – красное вино. Славе все равно. Теперь он потягивает его не торопясь, тянет время. На балконе уже темно, и он включает маленькие луны‑светильники. Зия Мария ушла, Слава остается совсем один в большом доме.       Он свешивается через перила балкона. Там, далеко внизу, плещется море. Его не видно во тьме, только слышно размеренное дыхание. Слава думает, как он будет жить без Алмазова. Не без вилл и самолетов, а без человека, которому, оказывается, давно принадлежит его тело и сердце. Затуманенный алкоголем мозг говорит, что можно быстро решить все проблемы – стоит только чуть сильнее перевеситься через ограждение.       Слава пьяно хихикает: Алмазов приказал ждать. Он обещал приехать, и он всегда сдерживает свои обещания. Слава дождется его, даже если придется сидеть тут вечность. Он ставит недопитый бокал на столик – и не промахивается, хотя перед глазами все плывет и теряет резкость.       Надо протрезветь. Алмазов обязательно приедет и будет недоволен, застав Славу в таком виде. Он идет в душ, и холодная вода уменьшает опьянение. Чтобы прогнать остатки хмеля, Слава решает немного размяться и идет на балкон. Перила так похожи на балетный станок. И‑и‑раз, и‑и‑два! Плие, гран батман, сотеню ан турнан, тан лие – тело помнит и автоматически воспроизводит. Но растяжки, растяжки не хватает! Выше ножку, Славочка! Слава задирает вытянутую ногу на перила, и…       … и сильная рука хватает его и тянет назад. Слава сопротивляется, и вместе с человеком, схватившим его, падает на пол, оказываясь сверху.       – Алмазов! – выдыхает он. – Ты живой. Ты приехал.       Алмазов морщится – от винного запаха в лицо или еще от чего‑то:       – Как я мог не приехать, если обещал? Ты почему пьяный?       И Слава отвечает ему через пьяную, во все лицо, улыбку:       – Я ждал тебя, я волновался. Как ты?       Алмазов расстегивает рубашку и показывает забинтованное плечо:       – Эту руку не трогай. Пулю вытащили, все будет нормально, но еще болит.       Потом они ужинают тем, что предусмотрительная зия Мария оставила на кухне. Слава наливает Алмазову вина, себе – уже нет. Сегодня он садится на Алмазова сверху и двигается осторожно, чтобы не задеть больную руку. Долго Алмазов не выдерживает:       – У нас похороны, что ли? – обнимает здоровой рукой Славу за талию и задает темп. Когда все кончается, Слава уютно устраивается в алмазовской подмышке и обнимает его поперек груди – чтобы Алмазов снова не пропал. В открытое окно ветер приносит запах апельсиновых садов. Алмазов спрашивает:       – Слава, ты зачем через парапет лез?       Слава уже почти спит:       – А? Я не лез, я растяжку делал. – И, подняв голову и почти проснувшись, добавляет:       – Ты что, подумал, что я с балкона прыгнуть собираюсь?       – Подумал. – Алмазов вздыхает. – И безумно испугался. Знаешь…я не хочу терять тебя. Ты понимаешь, что я не могу быть с тобой открыто. Я не скрывал, что у меня есть жена и дети. Я слишком мало могу дать тебе, Слава. Но там, в машине, моей второй мыслью было – " Я же обещал ему выходные в Таормине".       – Я тоже люблю тебя, Андрей, – бормочет Слава, закидывая ногу на Алмазова. – И ты обещал отвезти меня на фестиваль цветов. Должны успеть – у меня съемка послезавтра вечером, в Милане, для Версаче. А какая первая мысль?       Алмазов целует его в уголок рта:       – Уволить начальника службы безопасности.