Револьвер в ладони

После того, как Мари снова бросила Шатова, Иван забыл, что такое сон. Он просто не мог заставить себя лечь на постель, где лежала она с ребенком. Пусть маленький Ваня и не был Шатову родным, тот успел привязаться к малышу. Возможно, тут дело было в его матери, которую Шатов просто боготворил. За то время, что Мари провела в его доме, Иван успел нафантазировать себе их счастливую семейную жизнь. Конечно, эта комнатушка нисколько не подходила для таких целей. Шатов уже подсчитал, на скольких работах ему придется пахать, чтобы обеспечить Мари и малыша всем необходимым, но это его нисколько не пугало. Для начала он планировал Ванюшу покрестить, даже к священнику собирался через пару дней бежать. В крестные Шатов позвал бы, конечно, Кириллова. И неважно, что тот в Бога не верил, все равно бы не отказал. Но у Мари планы на жизнь были иными. Едва отойдя от родов, женщина собрала вещи и, заявив Ивану, что ребенка она отдаст в какой-нибудь приют, хлопнула дверью. С тех пор прошла неделя. Шатов слышал что-то о том, что банду Верховенского раскрыли. Дело было громкое, об этом говорили во всех домах и даже на улицах шушукались. Но Ивану до этого всего не было дела. Он ненавидел себя за то, что не стал Мари хорошим мужем, что отпустил ее с малышом. Последние двое суток Шатов не спал, что сильно его подкосило. Поняв, что он скоро заснёт на ходу, Иван решил навестить Кириллова. Всю эту неделю они не виделись, и Шатов чувствовал себя виноватым, что пропал, ничего не объяснив. К тому же, у Алексея всегда был горячий чай и слова поддержки. Кириллов обычно бодрствовал по ночам, так что Иван, несмотря на поздний час, покинул свое убежище и спустился вниз. Обычно Шатов не пренебрегал правилами приличия и всегда стучал в дверь, прежде чем войти, но, очевидно, усталость взяла свое, так что он просто опустил вниз ручку и ввалился внутрь. Сон с Ивана слетел в мгновение ока. Посреди комнаты стоял Кириллов с револьвером у виска. Лицо его имело серьезный, но спокойный вид, так что Шатов не сразу сообразил, что происходит. Когда же до него дошло, что Кириллов в любой момент может спустить курок, Иван сорвался с места и ладонью ударил Алексея по руке. Револьвер был зажат неплотно, так что с грохотом упал на пол. Кириллов заглянул Ивану в глаза и… улыбнулся. Часто у него была резкая натянутая улыбочка, больше напоминавшая ухмылку. Сейчас же улыбка была нежной и ласковой, а на щеках появились ямочки. Так он улыбался только детям и Шатову иногда. Иван невольно залюбовался этой улыбкой, но тут же пришел в себя. — Что… Что это было? Ты в своем уме? Ты понимаешь, что бы произошло, если бы я не вошёл сейчас?! Улыбка Кириллова стала ещё шире. Он вздохнул и положил руки Шатову на плечи. — Ничего ты, Ваня, так и не понял. Никто не понимает. А истина проста, проще не бывает. А вы не понимаете. Потому что не хотите понимать! Потому что боитесь смерти, боитесь правды! Кириллов сжал плечи Шатова так, что пальцы побелели. В глазах загорелась какая-то искорка. Нечто подобное происходило и с Верховенским, когда тот рассказывал о своей идее революции. Иван понял, что другу сейчас бесполезно что-либо говорить, и просто сбросил его руки с плеч. Освободившись от смертельной хватки, Шатов потащил Алексея к выходу из комнаты. На удивление, тот не сопротивлялся, и они спокойно поднялись наверх. Усадив Кириллова на кровать, Шатов зажёг свечу и сел рядом. Он осторожно приобнял друга за плечи и ужаснулся, поняв, насколько тот худой. Кириллов никогда не был склонен к полноте, но теперь он казался просто тростинкой. Шатова снова потянуло в сон. Он видел, что разговаривать с Алексеем бессмысленно, так что им обоим лучше было лечь спать. Раздевать своего соседа, Ивану казалось стыдным, так что он предпочел начать с себя. Кириллов тоже стал расстёгивать пуговицы жилета. Когда же тот дошел до брюк, Шатов смущённо уставился в стену. Наконец, эта пытка ивановского целомудрия закончилась, и они легли. В этот момент Иван и думать позабыл о том, что когда-то здесь спала Мари, которая так бесцеремонно бросила и его, и ребенка. Все мысли были только о Кириллове. Что, если он ночью таки решит довести дело до конца? Иван бы никогда себе этого не простил. Он даже подумывал над тем, чтобы снова не спать всю ночь и караулить Алексея, но уставшему организму было плевать на полоумного соседа, так что спустя пару минут Иван уже крепко спал. Он проснулся на рассвете, чувствуя себя ужасно помятым, но у него было ещё одно незаконченное дело. Алексей спал, Шатов, стараясь его не разбудить, встал, накинул сверху тулуп и спустился вниз. Револьвер по прежнему лежал на том месте, куда упал прошлой ночью. Иван осторожно подобрал его. В комнате было холодно, Шатов поморщился от прикосновения к обжигающе-ледяному металлу. Вернувшись в комнату, он запер револьвер в ящике стола, а затем взглянул на Кириллова, который всё ещё спал. Лицо его выражало лишь спокойствие и умиротворение, что случалось с ним крайне редко. Шатов помнил, как в Америке Алексей морщился во сне, часто вздрагивал и просыпался посреди ночи с криками. Тогда Иван осторожно садился с ним рядом и успокаивающе гладил по плечам. Окна в комнате Шатова выходили на южную сторону, и по утрам первые лучи солнца падали точно на кровать. Золотистый солнечный зайчик коснулся тонкой руки Алексея, лежащей на белоснежной подушке. Темные волосы были спутаны и торчали как придётся. Иван долго мог бы любоваться этой необычной красотой, лежащей в его постели, но сон Алексея редко продолжался более трёх часов, в ту же ночь он проспал все пять. Ресницы едва заметно дрогнули, и Кириллов открыл глаза. Сначала он не понял, где находится, его взгляд испуганно бегал из стороны в сторону, но заметив Шатова, мужчина все вспомнил. Алексей легко улыбнулся. Иван надеялся, что он улыбается ему, а не своей бредовой идее. Мужчины посидели какое-то время в тишине, затем стали одеваться. Как и прежде, Шатов смущённо вел глаза в сторону, стараясь не смотреть на Кириллова. У Ивана даже нашелся завтрак, вернее ужин, который он разогрел. После еды Шатов все же решился на откровенный разговор с Алексеем. Кириллов в сотый раз попытался объяснить, почему он хочет покончить жизнь самоубийством, что такое человекобог, говорил про страх смерти, в общем, распинался, как мог. Шатов упорно не хотел его понимать. Он не понимал, как можно просто взять и лишить себя жизни, тем более, что в этой жизни все было прекрасно. Но больше всего Шатова пугало присутствие в словах Алексея подобия логики. Если бы его не было, все сошло бы за бред сумасшедшего, но логика была, особенно про страх смерти. Иван знал, что у психа повод совершить самоубийство — его болезнь. Он не хочет умирать на самом деле, просто не может контролировать себя и свои поступки. А вот что может твориться в голове у адекватного человека с такими мыслями, Иван не мог даже предположить. И это пугало. Оставлять Алексея в таком состоянии одного — тоже самое, что вложить заряженный револьвер в руку. Поэтому Шатов сказал, что теперь они будут жить вместе. Кириллова эти слова удивили, если не ошарашили, но спорить он не собирался, слишком строгий был тон у Ивана. Собрав немного вещей, Алексей перебрался жить на второй этаж. Спать пришлось на одной кровати, благо, у Шатова она была широкой. Первые несколько дней Иван смущённо отводил глаза, но вскоре привык к другому мужчине в спальне. Даже себя стал меньше стесняться. Сидеть все время в четырех стенах было вредно как Алексею, так и ему самому, так что мужчины старались почаще выходить на свежий воздух. Весь город до сих пор обсуждал раскрытие шайки Верховенского, Юлию Михайловну, смерть Степана Трофимовича и Лизы, самоубийство Ставрогина. Последнее очень больно кольнуло Шатова, но он старался не подавать виду. Все же было сложно гулять по городу и не слышать всех этих новостей, так что вскоре мужчины стали выбираться за город. Зимой, конечно, в поле делать нечего, снег один, да холод, но с Алексеем было интересно гулять. Тот знал много интересного о природе, неплохо разбирался в птицах, и Шатов с интересом слушал его рассказы. Тему самоубийства они больше не поднимали. От тяжёлых мыслей избавлялись за игрой в снежки.

***

Был конец декабря, темнело рано, поэтому мужчины отправились на прогулку с самого утра. Накануне выпал свежий снег, идти по полю было трудно, поэтому далеко они не заходили, боясь увязнуть в сугробах. Стоял крепкий мороз, и, как всегда бывает в такую погоду, на небе ни облачка. Шатов любил разглядывать небо, особенно зимнее. Оно напоминало бирюзовый осколок какого-нибудь витража. Хрупкое, полупрозрачное и очень красивое. Иван поднял голову вверх, чтобы полюбоваться небом как следует, но неожиданно в него прилетел снежок. Снег попал за воротник, и от неожиданности Шатов вскрикнул. Благо в округе кроме них с Кирилловым никого не было. Последний, кстати, стоял неподалеку с довольной улыбкой. Иван решил сыграть по его правилам, ухмыльнулся, набрал горсть снега и пустил снежок в Кириллова. Не попал. Зато Алексей попал, прямо Шатову в лицо. Тут началась настоящая перестрелка. Гордость бывшего студента была глубоко задета, поэтому он с неистовой яростью стал забрасывать товарища снегом. Иван давно не играл в снежки, к тому же был неуклюж, так что часто мазал. У Кириллова же было огромное преимущество: он был очень худым и попасть в него было сложно. Увлекшись катанием очередного снежка, Иван не заметил, как пустил врага в тыл. Свою ошибку он понял, уже когда лежал глубоко в сугробе. Алексей сидел сверху с победоносным видом. Несмотря на свою худобу, он оказался сильным и долго не выпускал Шатова из сугроба. Наконец Ивану удалось вывернуться и вылезти из-под своего наездника. Мужчины промокли, а на морозе это было опасно для здоровья, так что они поспешили вернуться домой. Всю дорогу до города они тихонько пересмеивались, а на лицах светились улыбки. Конечно, после прогулки от поля до дома в мокром пальто, Шатов простыл. Ничего серьезного, но боль в горле и раскалывающаяся голова — не самые приятные симптомы. Тут уже Кириллов взял на себя заботу о больном. Лечил в основном чаем с медом. С утра он приносил Ивану завтрак, и пока тот ел, сидел рядом и улыбался. Ему действительно нравилось о ком-то заботиться, возможно, если бы Идея не пришла к нему в голову несколько лет тому назад, он бы завел щенка или котенка. Но Алексей знал, что в итоге застрелится, а бросать питомца на произвол судьбы бесчеловечно. Теперь он заботился о Шатове, что немного отсрочило день самоубийства, но не отменило его. Делиться этими мыслями с Иваном Кириллов не собирался — пусть мальчик порадуется, что их жизнь налаживается. А Иван ничего об этих мыслях не знал, догадывался, но не хотел верить своим догадкам и гнал их прочь. Ему действительно хотелось верить, что все кончится хорошо.

***

Наступил январь, приближалось Рождество.* Конечно, затащить Кириллова на службу в церковь не представлялось возможным, но Шатов и не собирался этого делать. Церкви Алексей не любил, особенно, когда в них собиралось много народу. Создавать лишних неудобств другу Шатов не хотел, поэтому пошел один. Хотя, может, и зря пошел. Всю службу он не мог дождаться конца, волновался за Кириллова. Что, если он снова попытается убить себя? До револьвера, конечно, ему было не добраться, но есть же много других способов. Тут Шатов вспомнил, что когда готовил ужин, оставил на столе кухонный нож, и ему стало совсем плохо. Он бы с удовольствием побежал сейчас домой, но в храме было много народу, а зная свою неуклюжесть, Шатов мог предположить, что отдавит ноги половине города. Пришлось ждать. Наконец служба закончилась, и народ стал потихоньку расходиться. Иван пулей выскочил из храма, наспех перекрестясь, и побежал домой. Едва не упав кубарем с лестницы, Шатов таки добрался до своей комнаты и открыл дверь. Вопреки всем опасениям, Кириллов спокойно сидел за столом и что-то рисовал. Увидев Ивана в таком возбуждённом состоянии, он было подумал, что кого-то зарезали, но быстро успокоился, когда Шатов облегчённо вздохнул. — Что случилось? Ты бежал? — Да, все хорошо. Просто к тебе спешил. Шатов посмотрел Алексею в глаза. Конечно, он не собирался рассказывать про свои опасения, хотя тот обо всем догадался. Кириллов не обижался, ведь Шатов был прав: однажды он доведет начатое до конца. Но не сейчас. Иван смог подарить Алексею чувство свободы и… счастья? Кириллов ещё никогда не чувствовал подобного. Иван был похож на милого плюшевого медвежонка: неуклюжий, милый и ласковый. Его хотелось обнимать, гладить по кудрявым волосам и целовать в щеки, которые на морозе становились ярко-красными. Но Алексей боялся оттолкнуть пугливого и застенчивого Шатова, поэтому решительных действий не предпринимал. Он знал, что не безразличен Ивану, ведь тот забыл разрыв с Мери, носился с ним весь месяц, изо всех сил старался отвлечь от мыслей о самоубийстве. Алексею даже было жаль стараний своего спасителя. Поэтому он решил отложить день становления человекобогом и тоже дать Ивану заботу, ласку и любовь. Пока Иван переодевался, Алексей принес свежезаваренный чай, раскрыл пакет с печеньем, которое купил Шатову в подарок и сел за стол. Иван, войдя в комнату, немного удивился: с тех пор, как они начали жить вместе, у Кириллова немного исправился режим сна. Обычно в это время они уже третий сон видели, а тут чай с печеньем. Но перспектива провести время с Алексеем в такой уютной домашней обстановке была заманчивой, так что Иван сел с противоположного конца стола. Какое-то время они молчали, глядя то друг на друга, то в стаканы с чаем. Наконец, Алексей решил прервать молчание: — Я тут подумал, мы ведь довольно близки с тобой (при этих словах Шатов залился краской и попытался отвести смущённый взгляд в сторону). Чего мы все Иван, да Алексей? Можешь звать меня просто Лешей. Кириллов тоже очень волновался, но старался не показывать это Шатову. Хотя больше всего ему хотелось лечь на кровать, спрятать лицо под подушкой и никогда не вылезать оттуда. Шатов же был готов провалиться сквозь землю. В последний раз он чувствовал такое смущение, когда ему показали откровенные фотографии библиотекарши. Больше всего он стыдился признаться, что ему самому давно этого хотелось. Хотелось называть Кириллова Лешенькой, обнимать, зарываться носом в его темные волосы и просто быть счастливым. — Хорошо, Леш. Тогда, можешь звать меня Ваня. На слове «Ваня» Шатов немного помедлил. Вообще ему хотелось сказать «Ванечка, Ванюша», но это было бы уже слишком. Так что Шатов остановился на «Ване». Алексей Леша тепло улыбнулся и на его щеках появились ямочки. Первый шаг был сделан.

***

Когда весной разбитый лед Рекой взволнованной идет

Весна в этом году пришла рано. Всю последнюю неделю февраля таял снег, а первого марта начался ледоход. В то утро Шатов проснулся рано: капли воды стучали о лист жести за окном. Ваня любил весну. Когда они с сестрой жили в деревне, Иван поднимался раньше всех, чтобы послушать капель. От этого звука всегда становилось радостно на душе. Когда просыпались остальные домашние, нужно было работать по дому, колоть дрова или учиться, тут уж не до капели. Когда Шатов перебрался в Санкт-Петербург, у него появились дела поважнее, чем созерцание прихода весны. В Швейцарии и Америке Шатову нужно было спасать свою шкуру, какая там природа? Сейчас Ваня лежал в кровати и думал, что это первый март за пять лет, который он встречает дома, в спокойной обстановке. Шатов повернул голову влево и понял, что за ним наблюдает пара карих глаз. Кириллов уже минут пять любовался Иваном. Этим утром у Вани была необыкновенно спокойная улыбка. Глаза, прикрытые неплотно, густые черные, слегка подрагивающие ресницы. Алексею захотелось обнять это чудо, прижать к себе и провести руками по кудрявым волосам, но было жаль нарушать утреннее спокойствие и умиротворение. Наконец, Иван его заметил. Впервые Ваня посмотрел на Алексея открытым взглядом. Шатов устал стесняться дорогого ему человека. Хотелось просто расслабиться и ни о чем не думать. Иван снова закрыл глаза. Неожиданно он почувствовал лёгкое прикосновение к своим волосам, такое невесомое и осторожное. Затем более ощутимое. Кириллов коснулся головы кончиками пальцев, осторожно сжал корни волос и снова отпустил. Лёше не часто доводилось гладить других мужчин по волосам, поэтому он невольно начал сравнивать Ванины кудряшки с женскими волосами. Совсем не такие. У женщин обычно мягкие и податливые локоны, а у Шатова… У Шатова на голове был свой рассадник анархии. Волосы довольно жёсткие, но приятные на ощупь. Хотелось потрогать их ещё. Иван, словно услышав мысли друга, улыбнулся и наклонил голову. Кириллов снова стал перебирать волосы, на этот раз более уверенно. Шатов был готов замурлыкать от удовольствия. У Лёши были тонкие и ловкие пальцы. Пару раз Иван видел, как тот работал над чертежами, и удивлялся, как ловко и точно он проводил линии. Когда Алексей сгибал руку, под тонкой кожей проступали синие вены. Для Шатова Леша был самым красивым человеком на Земле, но именно руки были его изюминкой. Шатов свернулся калачиком как котенок и думал, почему они столько ждали, чтобы решиться на такое невинное, но приятное для обоих действие. Неожиданно пальцы Кириллова заскользили уже не по волосам, а по лицу Ивана. Леша осторожно провел указательным пальцем по лбу, очертил висок и погладил тыльной стороной ладони по щеке. Шатов открыл глаза и удивлённо взглянул на Алексея. Он немного смутился, но снова улыбнулся. Кириллов дотронулся кончиками пальцев до краешек губ. Мягкие. Не решаясь заострять внимание на губах Шатова, Алексей спустился к подбородку. Потом осторожно коснулся шеи и снова пустил пальцы Ивану в волосы. Теперь он гладил Ванин вихор на затылке. Шатов посмотрел на Алексея. Худой, бледный, с бредовыми идеями в голове, но такой красивый, такой родной. Иван осторожно протянул руку и дотронулся до лешиного подбородка. Кириллов улыбнулся, на щеках появились ямочки. Ване хотелось, чтобы он всегда был таким: ласковым, спокойным и беспечным. Чтобы всегда так смотрел, так касался его.

***

Наступил май, теплый, солнечный и радостный. Шатов с Кирилловым часто ходили на прогулки в лес. Теперь, когда большинство птиц уже вернулись, Алексей узнавал их по голосам и рассказывал Ивану что-нибудь интересное про каждую пташку. Ваня слушал его в пол-уха. Куда больше ему нравилось любоваться Алексеем. Когда тот взъерошивал себе волосы, Ваня подходил ближе и приглаживал их. Леша только мило улыбался. Во время очередной прогулки, они решили остановиться на небольшой полянке. В этой части леса росли сосны, поэтому было светло. Солнечные лучи пробивались между высокими стройными стволами и падали на зеленый ковер мха. Мужчины сели прямо на этот зелёный настил. Шатов прикрыл глаза, было тихо и спокойно. Возможно, это спокойствие дало ему уверенности (или безрассудства), но в его голове появилась мысль, отделаться от которой никак не получалось. Решив, что ничего страшного не должно произойти, Иван растянулся на земле, положив голову Кириллову на колени. От смущения Ваня закрыл глаза. Первые пару секунд ничего не происходило, но затем пальцы Кириллова коснулись его лба. Одну руку Леша положил Шатову на голову, второй приобнял за талию. Ивану казалось, что он покраснел до кончиков ушей. С того мартовского утра они часто гладил друг друга по волосам и лицу, но никогда не позволяли себе спуститься ниже. Шатов обнял руку Кириллова и наконец открыл глаза. Леша смотрел на него сверху вниз. На лице сияла улыбка, и ямочки на щеках… Красота, да и только. Кириллов провел рукой Шатову по ребрам. Иван радовался, что на нём была рубашка с длинными рукавами и Алексей не мог видеть мурашек, которые побежали по рукам. Ваня хотел что-то сказать, но в этот момент они заметили женщину. Это была Дарья Шатова. Она уже долгое время наблюдала за братом, и происходящее ее смутило. Наконец, она решилась подойти. По корзине с ландышами Шатов понял, что Дарья собирала цветы для Варвары Петровны. Женщина любила ландыши и в мае украшала ими свою спальню. Даша подошла к мужчинам и смущённо взглянула на брата, ожидая объяснений. Только сейчас до Ивана дошло, что они с Кирилловым до сих пор обнимаются. Он быстро сел и отпустил руку Алексея. — Даша, здравствуй. Мы тут с Алексеем Нилычем гуляли, решили остановиться отдохнуть. Тут место красивое. — Да, место красивое. Я просто подумала… Может что-то случилось? Кириллов понял, что Даша подумала совсем другое, и засмеялся. Шатовы смутились от этого ещё больше. Наспех попрощавшись, Даша поспешила покинуть поляну. Иван повернулся к Кириллову и смущённо посмотрел ему в глаза. Алексея эта ситуация развеселила. Он обнял Ивана и опустил голову тому на плечо. От Шатова пахло свежей травой и землёй. Возможно, это было инфантильно, продолжать сидеть и обниматься, ведь Дарья могла рассказать о них Варваре Петровне или ещё кому-нибудь, а это — прямая дорога в Сибирь. Но Кириллов был уверен, что Даша промолчит, слишком уж она любила брата, да и к Алексею неприязни не питала. Так что он предпочел не думать ни о чем и наслаждаться обществом Ивана. Иван же сидел весь красный от стыда. Больше всего он боялся, что Даша — его родная любимая сестра, начнет его презирать. Хотя они с Кирилловым не сделали ничего плохого, Иван боялся слухов, осуждения и косых взглядов в их сторону. Он посмотрел на Алексея, тот поднял голову с его плеча и улыбнулся. Сам не зная почему, Шатов тихо спросил: — Леш, а можно тебя поцеловать? Кириллов улыбнулся ещё шире и утвердительно кивнул. Иван понял, что он сказал, и испугался. Конечно, идея поцеловать Лёшу была заманчивой, но стеснительному Шатову нужно было переступить через себя, чтобы исполнить свое желание. Времени на размышления не было, Алексей сидел перед ним и улыбался. Ваня осторожно приблизился к его лицу и легко коснулся губами. Леша хорошо знал Ваню, и понимал, насколько тому неудобно и страшно, поэтому взял его за руку. Это действительно помогло, Шатов стал действовать смелее, но получилось довольно резко. Неожиданно он отстранился, быстро взглянул на Лёшу и закрыл лицо руками. Ивану было стыдно и страшно. Алексей давно ему нравился, но Ваня не мог даже представить, что однажды они зайдут так далеко. Такие нежные отношения между мужчинами не только порицались обществом, но и наказывались законом. Многие отказывались от подобных отношений, заводили семьи и пытались заставить себя любить женщин, боясь тюремного заключения и ссылки в Сибирь. Религиозному Шатову было ещё хуже: однополые отношения порицались церковью, считались греховными. Так что Иван боялся не только общественного осуждения, но и вечных мук своей бессмертной души. Но так уж человек устроен, сколько не пугай наказанием, все равно к желанному тянется. Самым страшным наказанием для Вани было лишиться своего родного человека. Он поднял лицо и посмотрел на Кириллова. — Леш, я люблю тебя. — И я тебя, Вань.

***

Кириллов был не только талантливый инженер, но и одаренный художник. В студенческие годы он часто рисовал углем серые улицы Петербурга или делал наброски в блокноте. Затем Алексей как-то забросил свое увлечение, не до того было. С Шатовым его жизнь вошла в спокойное русло и он снова начал рисовать. Они часто гуляли вдвоем, Алексей старался запомнить все места, а вечером воспроизводил увиденное на бумаге. Изредка он брал альбом или блокнот с собой, и рисовал с натуры, обычно в поле. Тогда Шатов клал голову Лёше на колени и вглядывался в сосредоточенное лицо любимого. Рисуя, Алексей не замечал ничего, и Иван мог любоваться им часами. Кириллов любил природу, но его не покидала мысль написать портрет Шатова. Людей ему рисовать не очень нравилось, но Ваня был исключением. Алексей любил в нем каждую чёрточку, оттого сильнее ему хотелось нарисовать портрет Ивана и оттого он медлил. Ваня был особенный человек и портрет его должен был получиться ему под стать. Леша часто делал наброски, но ему всегда что-то не нравилось. То взгляд не такой, то форма губ. Но больше всего трудностей возникло с волосами. На эскизах они постоянно ложились неправильно. Что бы Алексей ни делал, Шатов не получался. Намучившись вдоволь с прической, Кириллов решил отложить свой замысел на пару дней и отдохнуть. Он уже определился с датой своего самоубийства, и теперь ему хотелось провести как можно больше времени с Шатовым, почувствовать себя счастливым. Тем более, что у Вани был день рождения. Иван пошел к сестре, она приболела и Шатов решил ее навестить. Он обещал вернуться вечером. Кириллов решил сделать Ване подарок. Тот был большим поклонником творчества Пушкина и давно мечтал купить какой-нибудь роман Александра Сергеевича. Недавно Алексей встретил в городе своего знакомого и спросил о книге для Шатова. Тот согласился продать ему «Капитанскую дочку» за символическую сумму. Подарок Алексей спрятал в своей комнате на первом этаже. Там Иван точно не нашел бы его раньше времени. Забрав книгу, Кириллов сбегал к соседке-старушке, торговавшей цветами и купил букет фиалок. Цветы, может, и не праздничные, но Шатов их очень любил. Алексей накрыл на стол. Сначала он хотел испечь пирог, но оценив свои кулинарные навыки, решил купить пряников. Чай — это, конечно, прекрасно, но в этот вечер хотелось чего-то особенного. Алексей купил красное вино, напиваться он не собирался, поэтому одной бутылки им должно было хватить сполна. Вечером мужчины обычно пользовались настольной лампой Кириллова, но для более романтичной обстановки, Алексей зажёг свечи. Все было готово, осталось дождаться Шатова. Время, как всегда бывает в таких случаях, тянулось очень медленно. Алексей сильно нервничал, сам не зная почему. Он впервые делал что-то подобное и боялся, что Ивану не понравится. Наконец он услышал торопливые шаги на лестнице. Шатов открыл дверь и замер. Такого он точно не ожидал. Цветы, свечи, вино. Свой день рождения Иван давно не праздновал, с тех пор, как в Петербург переехал, а тут такое, да ещё и от Кириллова. Все это было совсем не в его духе. Леша улыбнулся, встал со стула и подошёл к Ивану. Он неуверенно обнял Шатова за шею и прошептал на ухо: — С днём рождения, любимый. У Ивана побежали мурашки по спине. Он обнял Лёшу в ответ. — Спасибо. Я, право, не знаю, что сказать. Спасибо. Ваня поцеловал Кириллова в щеку. Он был очень удивлен и смущён. Когда же Леша протянул ему «Капитанскую дочку», Шатов был готов закричать от радости. Ещё и подарок, который он так хотел. Наконец они сели за стол. Вино с пряниками — довольно странное сочетание, но в этом было что-то эстетичное. Фиалки в стакане, стоящие на столе, особенно порадовали именинника. Выпили по бокалу за здоровье Вани, потом за любовь. Третий тост традиционно пьют за дам, так как среди присутствующих таковых не было, выпили за здоровье Дарьи. Незаметно бутылка опустела. Шатов быстро пьянел, потому пил редко. С непривычки у него закружилась голова. Допив последний бокал, он закрыл глаза и улыбнулся. Было так тихо и спокойно, что он задремал на минуту. Его разбудил голос Кириллова. — Вань, ты засыпаешь, давай ложиться. Шатов молча кивнул, говорить сил уже не было. Алексей, в отличии от Ивана, мог ориентироваться в пространстве. Встав со стула, он подошёл к Шатову, помог ему подняться и дойти до кровати. Ваню это немного растормошило, и он стал требовать, чтобы Алексей ему почитал. Кириллов устало вздохнул, но взял в руки «Капитанскую дочку» и открыл на первой странице. Он не очень любил романы, но ради Вани мог прочитать и такую непрактичную литературу. Вначале Шатов внимательно слушал, или старался слушать, но к концу первой главы закрыл глаза и положил голову Кириллову на плечо. Леша отложил книгу в сторону, разделся и стал раздевать Шатова. Иван не сопротивлялся, просто молча смотрел на Алексея. Уложив любимого, Кириллов потушил свечи и лег рядом. Ваня обнял его и уткнулся носом в грудь. Леша стал нежно гладить Ивана по волосам. Когда его глаза привыкли к темноте и он смог рассмотреть Шатова, то сильно удивился. Ванины волосы лежали так просто и красиво, словно их специально укладывали трое парикмахеров. Кириллов улыбнулся, он знал, как закончить портрет.

***

Кириллов уже месяц работал над ваниным портретом. Эскиз он завершил быстро и уже через пару дней начал писать маслом. Волосы получились как надо, лицом Алексей тоже был доволен. Оставались плечи и портрет был был бы закончен. Работать Алексей уходил в свою комнату. Ваня всегда очень волновался, он помнил, что чуть меньше года назад тот пытался покончить с собой, но вот уже десять месяцев они не вспоминали об этом случае, не обсуждали идею Кириллова. Ваня надеялся, что Алексей наконец осознал всю прелесть жизни и не станет совершать подобного. Между тем наступила осень. Шатов каждый день вытаскивал Алексея на прогулки в лес. Там действительно было сказочно красиво. Золотые, красные, оранжевые и коричневые листья украшали деревья, падали вниз и шуршали под ногами. Ваня часто удивлялся, что Леша не хотел нарисовать эту красоту, а тот только загадочно улыбался. Все силы он направил на ванин портрет, но говорить об этом Шатову он пока не собирался. У него были свои планы. С каждым днём становилось все холоднее. Во время прогулок, Иван прижимался к Алексею, жалуясь на холод. Леша обнимал его, растирал замёрзшие руки и целовал в нос. Иногда они собирали букеты из опавших листьев и дарили их друг другу. Красные листья особенно подходили к ваниным щекам, которые розовели на холоде. После очередной прогулки, Кириллов добавил на задний фон картины несколько красных кленовых листьев. Портрет был закончен, но дарить его любимому Алексей не спешил. Картина стояла на мольберте в его комнате, закрытая плотной тканью. Так продолжалось до ноября.

***

Ваня с самого утра заметил странное поведение Кириллова. Едва проснувшись, он начал целовать его, обнимать, гладить по волосам и говорить, как сильно любит его. Ваня любил проявления чувств, но такое поведение показалось ему странным. Весь день с лица Алексея не сходила улыбка, он был взволнован. Его речь и жестикуляция были резкими и яркими. Шатов пытался выяснить, в чем дело, но Леша лишь улыбался и говорил, что все расскажет вечером. И действительно, вечером Кириллов повел Ваню вниз. Посреди комнаты Шатов увидел мольберт, закрытый тканью. Алексей с подвёл его ближе и с победоносным видом заговорил: — Ваня, ты помнишь, что произошло в этой комнате ровно год назад? Ты спас меня. Я безумно благодарен тебе за это. Вернее за то, что ты смог показать мне жизнь. Я был счастлив с тобой весь этот год, я счастлив и сейчас, и хочу отблагодарить тебя. Кириллов сдёрнул ткань и взору Шатова предстал портрет. Ваня открыл рот. С портрета на него смотрел он сам, кудрявый, с лёгкой улыбкой. На заднем фоне кружились кленовые листья. Шатов мог сказать, что портрет был даже красивее его самого. Он подошёл ближе и осторожно дотронулся до полотна. Кириллов стоял рядом и внимательно наблюдал за реакцией Вани. Восторг, который он увидел в любимых глазах, вызвал у него довольную улыбку. Шатов перевел взгляд на Алексея и кинулся ему на шею. — Спасибо, Лешенька, спасибо. Это прекрасно, правда. Я так тебя люблю. Алексей прикусил губу. Так не хотелось причинять любимому боль, но он должен был. Леша крепко обнял Шатова, затем, немного отстранившись, поцеловал. Так нежно, что Иван даже удивился. В последний раз Алексей прижался губами к ваниному лбу и улыбнулся. Ну все, хватит. — Ваня, я должен тебе сказать, кое-что. Он замолчал. Отпустив Шатова, Алексей подошёл к столу и опёрся на него руками. — Послушай. Я знаю, ты не поймёшь, не захочешь меня понимать, но просто послушай. Все думают, что я хочу убить себя, потому что сумасшедший (Иван нахмурился). Но ты-то ведь знаешь, что я не такой. Сумасшедший хочет умереть от того, что болен, а я здоров. И умирать не хочу. Хочу жить, видеть тебя, радоваться, любить. Но я слишком долго шел к своей Идее, слишком много ночей не спал, чтобы взять и отказаться от нее. Мы боимся смерти, от того и многие вещи нам недоступны. Разве ты сможешь сейчас спрыгнуть с крыши дома? Нет! Потому что боишься! Смерти боишься! А я не боюсь. Оттого и могу все. Но чтобы это доказать людям, доказать СЕБЕ, я должен умереть, и умереть добровольно! Я долго откладывал, хотел ещё весной, а потом понял, что люблю тебя, что счастлив с тобой. Я ведь никогда не был счастлив. А ты… ты необыкновенный, Ваня. И потому, я хочу, чтобы это был ты. Шатов стоял бледный и не мог пошевелиться. Он искренне верил, что у них все будет хорошо, что Леша выбросил эти бредни из головы, а теперь он говорит такие вещи. Тем временем, Кириллов открыл ящик стола и достал оттуда револьвер. Его старый, который Шатов конфисковал у него год назад, до сих пор лежал у Ивана, который тщательно следил за оружием, поэтому Кириллову пришлось купить новый. Леша зарядил его ещё пару часов назад. Он подошел к Шатову, осторожно взял его за руку и вложил револьвер в ладонь. — Я хочу, чтобы именно ТЫ убил меня. Прошу. Ну, не бойся, я знаю, что делаю. Шатов вообще ничего не понимал. За этот год он привык прислушиваться к желаниям любимого и на автомате поднял руку, уперевшись дулом револьвера в лоб Алексея. Он не думал ни о чем, только смотрел в карие глаза Лёши и тонул в них. Кириллову, очевидно, надоело бездействие Ивана. Он нежно накрыл своими руками ванины ладони и, прошептав «я очень тебя люблю», нажал пальцами Шатова на курок. Иван не помнил ни выстрела, ни того, как упал Алексей. Он просто стоял с закрытыми глазами. Спустя минут пять он понял, что произошло, но до конца не хотел верить в это. Собравшись с силами, Иван открыл глаза. Леша лежал на полу, одного взгляда на его лоб хватило, чтобы понять, что пульс проверять бессмысленно. Шатов развернулся и тихо вышел из комнаты. Поднявшись к себе, он сел на кровать и заплакал. Нет, зарыдал. Приходя в себя, он все больше осознавал, что произошло. Упав на пол, Ваня свернулся калачиком, и начал истерично всхлипывать и скулить. Только спустя час ему удалось успокоиться. Не осталось ни сил, ни слез, ни эмоций. Иван сел. В комнате было темно. Только сейчас он почувствовал, что до сих пор держит в руке револьвер. В голове промелькнула мысль. Шатов улыбнулся. Утром на крыльце дома появилась Дарья Шатова. Она обещала зайти к брату, чтобы отдать книги, которые Варвара Петровна велела списать из своей домашней библиотеки. На стук никто не ответил. Дверь оказалась незаперта. Войдя в дом, девушка поднялась на второй этаж, но в комнате брата не оказалось. Она обошла весь дом и наконец решила войти в комнату Кириллова. На полу лежали Иван и Алексей. Оба с простреленными головами. Поза Шатова была странной: он лежал, обнимая Кириллова одной рукой, и держа револьвер во второй. Девушка выскочила из дома и побежала к соседям. Вызвали городничего, который, впрочем, не сильно удивился увиденному. Ему были известны наклонности Кириллова, так что он не задумываясь написал в протоколе «самоубийство». Спустя пару дней на местном кладбище появились две свежие могилы. На одной из них к кресту был прислонен портрет с черной лентой.