Малиновое варенье

      Это был обычный осенний вечер…       Мы тогда вдвоём сидели у меня дома на кухне – родители с братом уехали на дачу на выходные, впервые доверив мне квартиру больше, чем на несколько часов. Я раньше с ними ездил, теперь категорически отказался в попытке устроить себе хотя бы два дня полного одиночества – а то сколько ж можно это терпеть, мы с братцем даже живём в одной комнате, поэтому побыть одному для меня было чем-то невероятным, какой-то неведомой роскошью.       С одиночеством, правда, не сложилось – но я особо и не был против. В конце концов, никому ещё не мешало провести вечер с лучшим другом в совершенно пустой квартире, поедая вчерашний малиновый пирог и разговаривая обо всём на свете – может, даже о чём-то, что мы в школе никогда не обсуждали, просто потому что не в тему было. Вообще, в школе мы почему-то всегда только смеялись, и только вне неё могли выговориться друг другу о чём-то более сокровенном… Так-то, мы оба вовсе только вне школы могли почувствовать себя полностью счастливыми – ты, потому что тебе, должно быть, нужна была полная свобода, а я – просто потому что толпу не люблю. Ну, и… Тоже как-то свободы хотелось. Я, конечно, в отличие от тебя, насчёт учёбы переживал, причём нехило, но иногда очень хотелось бросить всё и просто сбежать куда-нибудь в поле, где никого нет, и собирать там ромашки, да и не только их. И кричать, громко кричать. Неважно, что – просто иногда изнутри разрывает, и хочется кричать, возможно, даже какой-то несвязный набор звуков – но кричать, орать изо всех сил, во всю Ивановскую. Но ты так можешь, а я – нет. Что-то мешает, не знаю, барьер какой-то.       – Глянь, у меня теперь все пальцы в варенье, – ты ухмыляешься и демонстративно слизываешь малиновое варенье с пальцев – когда мы только достали злополучный пирог, ты пытался его порезать, но ничего не вышло, и похоже, уже отчаявшись, ты просто разломал его на две части, измазав при этом в варенье все ладони.       – Салфетки же есть.       Ты лишь улыбаешься, и мне кажется, что в этой твоей улыбке мелькают нотки сарказма – хотя возможно, у тебя просто всегда лицо такое.       – Вот всегда ты так, – в твоём голосе слышен укор, но я точно знаю, что это ты так, с юмором, – Не умеешь находить в жизни приятные мелочи! Вот ты не смог бы, не стесняясь, слизывать варенье с рук, а салфеткой бы вытер, знаю же тебя. А ведь взрослые… Они знаешь, выгорают, теряют такие мелочи. Никогда таким не стану, хоть убей меня! А ты можешь, знаю я тебя…       Я внимательно слушаю. Странный ты, всё-таки, со своими мыслями насчёт «выгорания взрослых» и тому подобного… Мне всегда казалось, что не выгорают они, а просто становятся серьёзнее, и нагрузки у них больше – устают… А попробуй не устань, вот даже в девятом классе нагрузки достаточно, а у них вот ещё больше. Я и не отрицал никогда, что могу таким стать, но не от хорошей жизни. И не значит же, что у взрослых вообще нет души, если они о чём-то забывают из-за работы.       Самое смешное, что ты сам считаешь себя совершенно взрослым. И при этом, орёшь ночью с балкона, постоянно влипаешь в какие-нибудь сногсшибательные истории, экспериментируешь с чем не надо, разговариваешь с уличными котами как с очень интересными собеседниками, и вот… слизываешь малиновое варенье с ладоней.       – И ты ещё утверждаешь, что ты взрослый! – я улыбаюсь уголками губ и отхлёбываю глоток чая из чашки.        – Ага. Между прочим… у меня свои взгляды на жизнь, вкусы и мировоззрение давно… сформировались!       Я от смеха аж давлюсь чаем. Почему-то, когда это говоришь ты, становится очень смешно, и вот так искренне и от души я ещё очень давно не смеялся.       – Ты когда со мной разговариваешь, вообще думай, не взял ли я до этого что-нибудь в рот! А то потом всё это на тебе окажется!       – Да чё ты ржёшь, я не понял! – ты сам совершенно искренне улыбаешься, но видно, что действительно не понимаешь, что тут смешного.       – Когда-нибудь поймёшь.       – Ну а если не пойму? – в твоём голосе вновь мелькают нотки сарказма.       – Значит, не поймёшь! – я снова не выдерживаю и смеюсь как бешеный. Всё-таки, хорошо с тобой. Сразу как-то свободнее себя чувствуешь…       – Ну а ты попытайся объяснить.       – Это сложно объяснить. Просто… когда человек говорит о своём мировоззрении… слизывая с пальцев варенье…       – А ты сам попробуй так сделать, – ты, судя по всему, сейчас не шутишь, а говоришь абсолютно серьёзно, – Это правда очень здорово…       – А ты думаешь, я так не делаю? – и тут до меня доходит, что я ведь действительно так тоже делал, только тихо, а не настолько демонстративно, и тем более, не говоря шутливо о том, что у меня все руки в варенье, – Только не комментирую, в отличие от тебя.       – Ну привык я высказывать свои мысли вслух, что с того? – ты вновь улыбаешься этой своей всегда чуть саркастичной улыбкой, – Что я вообще должен скрывать?..       А я снова смеюсь. Давно так замечательно себя не чувствовал… Странно это – когда сам не особенно понимаешь, почему, а смеёшься. Ты, наверное, немного заражаешь меня этим своим ярким, экстремальным и немного сумасшедшим темпераментом, и я уже даже думаю, что одному в пустой квартире мне было бы хуже, чем сейчас, пусть и приятно, что родители и брат особенно не грузят своим присутствием.       Ты вдруг запрокидываешь голову и тоже начинаешь смеяться. Громко, от души и совершенно не стесняясь. Так мы минут десять ещё сидим, смеясь хором, но абсолютно по-разному и непонятно чему, а потом ты вдруг кладёшь голову на стол и сидишь так, как будто о чём-то думая, а я, возможно, просто из интереса, начинаю перебирать твои волосы. Они у тебя интересные – чёрные и довольно длинные, постоянно лежащие как попало – и тебе это даже идёт.        – Ты чё с моими волосами делаешь? – неожиданно реагируешь ты.       – Ничего, – я убираю руку – ладно, если ты против, я не буду, – Красивые они у тебя.       С минуту мы сидим молча, а потом ты вдруг говоришь:       – А ты знаешь, на кого похож?       – М?       – На сову.       – А ты… не знаю, – я действительно не знаю – никогда не думал об этом.       – А я кот. Просто кот. Не спрашивай.       – Ну ты даёшь… Тоже мне кот.       А потом мы снова сидим молча в полумраке кухни – нам сейчас не надо слов. Ты включаешь какую-то свою музыку, без которой, похоже, не можешь жить, и раскачиваешься под неё, странно улыбаясь, как будто ты где-то не здесь. У тебя вообще иногда улыбка такая, жутковатая – а ведь всё равно в последнее время я перестал это замечать. Надо быть знакомым с тобой, наверное, очень много времени, чтобы к тебе привыкнуть, и со мной так и вышло. Я ведь, когда мы совсем ещё мелкие были, поначалу тоже тебя боялся – потом только перестал, классе в пятом или даже шестом.       – А что за песня? – спрашиваю я, когда она заканчивается.       – А я ващще названия группы не помню. Просто песня, какая разница? Не должно же это мне мешать её слушать.       – И правда ведь… Не должно.       Мы вдруг смотрим на часы. Десять вечера уже, ничего себе.       – Ну ладно, – говоришь ты, вставая и так же улыбаясь, – Я пойду, пора уже. Круто было.       – Слушай… А приходи завтра ещё. Мои только поздно вечером приедут.       Ты киваешь, усмехаясь – мол, «договорились». Мы вместе спускаемся по лестнице вниз, ты вдруг кричишь «догони меня!» и быстро вырываешься вперёд, а я не успеваю за тобой, и ты первый оказываешься у двери подъезда. Мы, конечно, не всерьёз, и просто стоим и смеёмся, а потом выходим на улицу, где небо уже совсем чёрное. Я раньше на такие вечера внимания не обращал, а ты аж глаза закрыл, и стоишь так, как будто вот это – самое лучшее, что может случиться в твоей жизни. Со стороны действительно жутко выглядит – будто ты в другое измерение улетел – но я-то знаю, что это ты просто жизнью наслаждаешься.       А потом мы непривычно долго обнимаемся, и ты быстро скрываешься за домом, напоследок махнув мне рукой и крикнув «ну ладно, бывай»…       Завтра мы ещё увидимся. А сегодняшний день был абсолютно сумасшедшим и сумбурным, но, чёрт возьми, замечательным…