Ничто не остается безнаказанным

Уве холодно смотрит на скрученного пленника, пытающегося освободить хотя бы одну руку из сплетения жгутов на теле, корчащегося, как личинка с раздавленной головой. Симпатичная личинка. С растрепанной каштановой челкой, с синими глазами бешеного оттенка, такого, какой бывает только на ядовитых рептилиях. Симпатичная личинка - не более. Никакой пользы, никакого толка от его существования нет - как от редкого морского червя, который никогда не становится взрослой особью. К такому отвратительно прикасаться руками. И Уве отвешивает ювелирно точный пинок, отчего недовольный отклячивает зад и мычит, явно стараясь выдавить из себя что-то, полное ненависти и презрения. Кляп не пропускает наружу ни единого звука, кроме мягкого мычания. Вилхелм Хейлгар и Уве Хейден. Если переводить их фамилии с забытого германского наречия - "сердечное копье" и "еретик". Когда-то друзья, почти братья... Эта война посеяла между ними вражду, а любовь только удобрила это семя, щедро полила и вырастила непроходимый лес ненависти. - Ты ведь знаешь, почему ты здесь, правда? Вилхелм не отвечает, пытаясь выплюнуть засунутую ему почти что в глотку синюю резиновую перчатку. Рот наполняется слюной, язык ворочается, пытаясь избегнуть привкуса талька и йода от перчаток. Хейдену и не нужны его слова. Он сам отвечает на свой вопрос, повернувшись к пленнику спиной и перебирая скальпели. - Скажи, ведь это так забавно - соблазнить девушку, обесчестить ее, надругаться над ее любовью, довести до самоубийства... Ведь так? Конечно, весьма и весьма занятно, когда тебе доверяют всю себя, а тебе нужно только одно - и притом на одну ночь, как будто она не дочь викария, а шлюха... Забавно, да?! Скальпель втыкается в кафельный пол рядом с самым лицом Вилхелма, кусочки раздробленной плитки колют щеки, будто острые февральские снежинки. А второй скальпель спокойно и аккуратно, с пугающим контрастом полосует его одежду, не оставляя ни единого следа на покрытой выступившим от страха холодным потом коже. - Катарина не заслужила этого. Она была чистой и непорочной, как никто другой. Я любил ее, а ты любил ее тело - всего лишь одну ночь, потом появилась другая, ведь верно я говорю? Мы любили друг друга, она ждала меня с войны... И кто же знал, что она уйдет раньше меня? Уве отложил скальпель, собрал остатки красного халата и галифе Хейлгара и улыбнулся - в одних только сапогах да на карачках тот был удивительно похож на проститутку. Коим он и являлся. Каждую ночь сослуживцы Красного Медика слышали другой женский голос, другие сладкие стоны из комнаты их друга - женщины менялись, и иногда они возвращались... Тогда Медик закрывался с ними уже в медпункте, и оттуда доносились крики боли - у него не было специальных приспособлений для аборта. - Хотя нет... Я ошибаюсь. Мы умерли с ней вместе - она и я. Нашим душам суждено встретиться в аду - а ведь она могла бы попасть на небеса... Если бы не ты. О, как бы все было замечательно, если бы не ты! Вилхелм удивленно всхлипнул, когда мужская рука без перчатки ухватила его член, несколько раз провела по нему вверх-вниз и немного вытянула. Другая рука аккуратно прикоснулась к нежной кожице чем-то тонким и холодным... Ножницы. Маникюрные ножницы, которыми можно что-то отрезать только если долго и мучительно пилить, а особенно если это живая плоть... Мужчина закричал, выгибаясь всем телом, когда крошечные клочки кожи повисли отдельно от члена, вырезанные "елочкой", как узор на паркете - а Уве, стоя около него на коленях, продолжал сосредоточенно кромсать его, по рукам текла темная кровь, пленник дергался и этим причинял себе только еще больше боли. Хейден спокойно резал плоть, продолжая вещать, будто проповедник: - Я любил ее, она любила меня. За все время нашей любви с момента нашего знакомства у викария и до ее смерти я позволил себе лишь один раз поцеловать ее в губы - когда практически вернулся с того света, собранный по кусочкам, когда понял, что это только начало войны, что победа, как край неба - вроде и сразу за горизонтом, но на самом деле недосягаема... - Вилхелм замычал и резко дернулся, ножницы промахнулись и сомкнулись на яичках, и немец заревел от боли, сворачиваясь в позу эмбриона. - Ага, чуешь, что я тебе буду говорить... Ты был ее первым - первой страстью, а не любовью, первым насильником, первым разочарованием, первым позором... Ну как, Хельми, ты доволен собой? Ножницы воткнулись во второе яичко, и Уве открыл их, разрывая изнутри, с безразличием слушая полное страданий мычание. - Знаю, что доволен... Конечно, это лучший способ досадить мне - чтобы я приехал на Рождество в родной городок, пришел к ней и почти сразу же стукнулся лбом о ноги в ее любимых белых туфельках... Конечно, ты доволен, когда представляешь себе, как я, рыдая, подвигаю уставленный рождественскими блюдами стол, чтобы встать на него и вынуть ее из петли, сделанной из тех десяти метров ленты, которую ей подарил я на ее двадцатилетие... Ты счастлив, когда воображаешь, как я стоял на коленях на столе, обливаясь слезами, прижимая к себе ее холодное тело, как я лежал на полу в церкви, снова и снова плача, умоляя похоронить ее как положено - а ее отец, поседевший за один день, отвечал мне, что это невозможно... В задний проход Вилхелма сначала вставили какие-то крючки, и он захныкал, предчувствуя самое худшее. Уве подошел сзади, так, чтобы тот не видел его сюрприза. И в голосе Синего Медика было все то же безразличие, похожее на обжигающе холодную сталь, которая не знает промаха и которую не расплавить и не разжалобить больше ничем. - Ты сломал тысячи жизней. Сотни женщин не смогут иметь детей, сотни так же ушли, как и моя любимая Катарина, не вынеся позора и боли в разбитом сердце... И во всем этом виновен лишь ты, Хельми. Ты и никто другой. Так ощути же на себе все то же, что и эти несчастные женщины - ощути в полной мере! Два пальца крепко ухватили его сосок и попросту открутили, а потом ткнули в его рот. И передние зубы Хейлгара ухватились за кусочек плоти в каком-то животном исступлении, будто веря, что это как-то смягчит его приговор... Палец той руки, что была в перчатке, взялся массировать оставшийся от его члена несколькомилиметровый обрубок, и Вилхелм застонал еще горше - Уве втирал в его плоть хлорку. - Ты считаешь, что это больно? - Хейден нежно и тепло улыбнулся, и от такой улыбки становилось страшнее, чем от оскала. - Знаешь... Это и вполовину не та боль, которую чувствовали все обесчещенные тобой... И это даже на четверть не боль Катарины. Красный Медик растянулся на полу, пытаясь отключиться от реальности. Не выходило - слишком глубоко врезались в тело жгуты, связывающие его, боль раздразнила сознание, обострив все до бешеной четкости. - Личинка... Визжи, личинка. Визжи как свинья. В задний проход Вилхелма грубо воткнулся садовый секатор, и немец заверещал, будто поросенок, которого потрошат заживо, одновременно выжигая раскаленным прутом глаза. А Уве спокойно открывал и закрывал в нем секатор, раздирая на куски прямую кишку, глядя, как кровь вытекает вместе с кусочками дерьма и плоти. - Кричи громче... Так, чтобы Катарина слышала. Чтобы она знала, что ничто не остается безнаказанным.