Обманщица

Если захочешь прикончить меня, Не карауль с оружием За поворотами, Просто уйди на закате дня, Поверь мне, это Сработает.

***

Руки выдавали её полностью. Те нервные движения, которые начинались всякий раз, стоило Марии заговорить. Лаура буквально не знала куда их подевать. Она поправляла край платья, поглаживала ладонью другую, сплетала между собой тонкие пальцы, отбивала только ей понятный ритм пальцем по костяшке другой руки, несколько раз поправляла золотой браслет на тонком запястье. Третьякова объясняла ошибки девушкам, возмущалась, но то и дело быстрым взглядом смотрела влево. На руки её коллеги. Директор соединила между собой холёные пальцы, сложив их на острое колено, словно создавая барьер. Церемония была окончена, все покинули терассу, только Мария осталась сидеть неподвижно. Сегодня у неё было отменное настроение, которое смешалось с долей скуки, и в светлой голове появилась сомнительная идея. Сомнительная была потому, что она собиралась совершенно точно переступить границу. Нарушить негласный договор, разрушить стену, которая успела знатно укрепиться, до кирпичика. — Мария Владимировна, вы идёте? Лаура попалась на её уловку, уже хорошо. Она стояла в нескольких метрах от неё, придерживая края пиджака вместе. Ей холодно. И Мария подавляет желание подойти и заключить её в согревающих объятьях. — Вообще-то, Лаура Альбертовна... — Третьякова сделала театральную пауза, заглядывая в тёмные глаза директора. Лицо той напряглось, пальцы на пиджаке сжались сильнее. — Я бы хотела с вами побеседовать. Мария не выдала ни единой эмоции, которая подсказала бы Лукиной о настроении и содержании близящегося разговора. — Что ж, мне кажется, разговоры в такую погоду на улице — не лучшая идея, не находите? — пронзительные глаза сощурились, отыскивая слабое звено в ангельском личике. Ничего. Только слабая улыбка и четкое намерение выполнить свою прихоть: — Можем попытаться уединиться в вашем кабинете, — двоякий смысл слетевшей с языка фразы дошел до Третьяковой не сразу. Её глаза тут же округлились, а губы раскрылись в тихом "ой". Ну кто её тянул это сказать? Чёрт, сейчас Лаура решит, что она над ней просто насмехается. Но та лишь многозначительно прочистила горло, и жестом показала в направлении дома. Мария тут же последовала за ней, всё ещё проклиная свой неаккуратный язык. В тёплом кабинете, залитом желтоватым светом от настольной лампы, женщины сели по разным сторонам стола. За окном была непроглядная тьма, лишь полумесяц одиноко освещал улицы. — Итак, раз мы уединились, — директор выделила это слово, — в чём причина столь важных слов, которые не подождут до утра? — она сложила руки на столе, легонько постукивая по деревянной поверхности. Третьякова вольготно откинулась на мягкую спинку стула, не отрывая глаз от Лауры. Но за внешним фасадом спокойствия её кровь кипела. Казалось, что в жилах проворно течёт электричество, сжигающее всё внутри. Хоть она и понимала, что ещё даже ничего не сказала, но нервничать меньше от этого не выходило. — Мы успели стать хорошими друзьями. — Какое неожиданное открытие, Мария Владимировна, — хмыкнула Лаура, и в тёмных глазах теперь появился блеск, причина которого осталась для Марии загадкой. — Я к тому, что мы очень сблизились за последнее время. И прежде чем вы вновь вставите свой саркастичный комментарий, я попрошу вас дослушать, — на этой реплике уголок рта, выкрашенный в бордовую помаду, дёрнулся вверх в слабой ухмылке на лице директора. — Мне доставляет большое удовольствие это знакомство, ваша персона в целом. Думаю даже... Что мы понимаем друг друга. И скрывать свои мысли от вас я не хочу... Третьякова не опускала взгляд. Она даже не уверена, что моргала, стараясь уловить реакцию на свои слова. И лицо Лауры смягчилось, откидывая защитную маску от чувства неизвестного, которое ей не нравилось. — Ближе к делу, у меня правда нет времени. Марию неприятно кольнуло, что она не ответила на слова об их дружбе, но всё же она здесь с другой целью. Третьякова грациозно поднялась со своего места, скрестила руки на груди, и медленно прошла вдоль стола, наполняя тишину кабинета цоканьем шпилек. — О чем я? Ах да, мысли, — она развернулась, прохаживаясь уже в другую сторону. Боковым зрением Мария уловила, что собеседница пристально наблюдает за ней, — я не скажу, что у меня природный талант к наблюдению и деталям, но кое-что я все же не пропускаю мимо своего внимания. Резким движением Мария повернулась к столу, опираясь ладонями на столешницу, наклонилась к собеседнице. Смотря сверху вниз, её взгляд скользнул ниже линз очков, красных губ, теряясь в небольшом вырезе на платье, который с этого ракурса открывал занимательный вид. Но это была лишь доля секунды, она тут же вернулась к затуманенным глазам. — Ответьте же, Лаура Альбертовна, почему, — наклонилась ещё ближе, так, чтобы их лица были на одном уровне, — вас так нервирует моё присутствие? Сердце стучало в рёбрах, отдавая шумом в висках. Руки Третьяковой дрожали, лишь немигающие глаза оставались островком её треснувшего спокойствия. — Я не совсем понимаю, что вы имеете ввиду, — директор подняла изящную бровь, но спина её неестественно выровнялась, а губы поджались. — О, бросьте. Я вижу, как вы смотрите на меня... Думая, что я не замечаю. Вижу, как резко меняется ваше лицо, стоит мне появиться на горизонте. А когда я касаюсь вас... Вы тут же замираете, как ледяная статуя. Так в чем же дело, Лаура Альбертовна? — она говорила всё это Лауре прямо в лицо, в такой близи она ощущала пряный аромат парфюма, ощущала дыхание на своем лице. Видела, как с каждым сказанным словом глаза напротив темнеют, в них пропадают все искорки и какие-либо эмоции. Маска. Очередная маска, лишь бы не выдавать своих чувств. — Это самые странные и безосновательные обвинения в мой адрес, Мария, — ужасающе-ледяной тон, которого так боялись все участницы. Такой тон был синоним к "приговор" и "смерть". — Вы, вероятно, слишком устали, и видите то, чего нет, пытаясь сложить пазл из абсолютно разных элементов. Отдохните и выпейте успокоительного, а я сделаю вид, что данной беседы не было, — Лукина поправила и без того идеально сидящие очки. Какая наглая ложь самой себе. Агрессия и обострённое чувство несправедливости заставляют дыхание Третьяковой участиться, нижнюю губу подрагивать, а руки сжать края стола до побеления пальцев. — Да?! Тогда почему даже сейчас вы не знаете, куда деть эти чёртовы руки?! — она переходит на повышенный тон, в сердцах хватает многострадальную руку директора. Это действие породило неловкую паузу, которая нарушалась лишь шумным дыханием Марии. Ощущение тёплой и мягкой кожи, нагретого метала кольца заставляют её замереть. Касаться к Лауре было одним из самых приятных вещей в этом мире, для Третьяковой это стало аксиомой. Лаура неловко выдернула руку из захвата, с уже нескрываемым раздражением поглядывая на собеседницу. — Да что на вас нашло?! Мне абсолютно всё равно на вас и ваше присутствие, многоуважаемая Мария. Мне жаль, если только в столь грубой форме вы сможете это осознать. — Всё равно? Абсолютно? Лаура не ответила, только сложила руки на груди в защитном жесте. — Даже если сейчас я сделаю это, вам будет точно так же плевать? — Сделаете что, Мария? — устало спросила директор, которой вся эта встреча приносила явный дискомфорт. Что ж, она сама спровоцировала то, что спровоцировала. И Третьякова обходит стол, подходит к ней, останавливаясь напротив. Она стояла так близко, что терпкие духи ощущались вновь. Лукина принципиально не отреагировала на это, оставаясь сидеть к ней боком. Мария, как в тумане, неспешно протянула руку к бледному лицу рядом. Мягко, почти что ласковым жестом, подняла лицо Лауры за подбородок вверх. Та обернулась, прожигая ледяным взглядом. Третьякова рывком приблизилась, наклоняясь навстречу директору. Её требовательные губы коснулись ярких губ Лауры, раскрытых в удивлении. Это было резкое и рваное движение, лишённое чувствительности и нежности. Она лишь хотела проверить реакцию. Но собственное тело стало врагом. Мягкость и теплота, которая исходила от них, будоражили лучше самого крепкого алкоголя. Она вкладывала весь свой гнев, все свои эмоции в нещадный поцелуй, целуя так, будто это последнее, что она может сделать в жизни. Лишь спустя некоторое время Третьякова отметила, что Лаура не отвечает. Она не прекращает, не возмущается и не сопротивляется, но и не делает встречных движений. Она лишь позволяла делать то, чего хотелось коллеге. И Мария с досадой оторвалась от красных губ, изучая Лукину, на щеках которой заиграл румянец. Нехарактерный столь волевой, сдержанной женщине, её глаза выражали полное благоговение и обожание. Но её оттолкнули, и Мария хотела сдаться, забрать руку с подбородка, и уйти, ощущая себя отвергнутой. Но в эту же секунду, не оставляя и надежды на такой сценарий, Лаура притягивает её за шею, вовлекая в новый, чувственный, взаимный поцелуй. Весь контроль принадлежал ей. Госпожа директор умело вела этот танец, углубляя ласку. Нет, это не бабочки в животе. Это ток. Тот самый, который теперь ощущался в разы сильнее. Он был везде: в венах, в сердце, в лёгких, на поверхности губ. И если до недавнего времени для Третьяковой это была лишь мимолётная прихоть, то теперь она сдалась. Сдалась в сладкий плен, которому неосознанно сопротивлялась. Эти влажные губы с химозным привкусом помады, это дыхание, которое смешивалось с её собственным. Целовать Лауру Лукину было сравни касанию к творению искусства. Запретно. Опьяняюще. Блаженно. Мария запустила пальцы в идеальную прическу. Мягкие волосы, словно шёлк, проходили сквозь пальцы. И всё время замерло, превратилось в отдаленное пространство, которое не касалось двух людей в темном кабинете, дарящих друг другу самые горячие поцелуи. Пульс зашкаливал, а руки шли всё ниже, исследуя утонченную шею, забираясь под полы пиджака. Плавное движение по груди, животу; она поглаживала бедро Лауры, спускаясь к коленям, ощущая тонкую ткань капрона, а потом вновь вела ладонь вверх. Тепло страстных губ и тепло разгоряченного тела под подушечками пальцев были убийственной дозой. Убийственной дозой здравого рассудка и трезвости ума. Казалось, прошла вечность, когда последний аккорд был исполнен, и Лаура аккуратно, но настойчиво упёрлась ладонями в плечи блондинки. — Вы... Заходите на опасную... Территорию, Мария... — и такая госпожа директор выглядит непозволительно восхитительно: немного растрёпанные волосы, смазанная помада на припухших губах, часто вздымающаяся грудь от нехватки воздуха, расширенные зрачки и румянец. Неужели она сделала это? Она поцеловала Лауру Лукину. Только от одной такой формулировки мозг плавился. И сама Мария плавилась, хмельные поцелуи минуту назад ещё долго не будут забыты. Они молчат, Лаура всё так же сидит на своем месте, неуклюже поправляя причёску, а Мария стоит, опираясь бёдрами о стол. — Всё равно, Лаура Альбертовна? — она улыбается совершенно искренне, ощущая себя самым счастливым человеком на всём белом свете. — Это не меняет моих слов, — твердо стоит на своем директор, хотя нервозность движений играет против неё. Она поднимается, шагает к шкафу. Надевает тёплое пальто, наскоро заматывает шарф вокруг шеи. — Сбегаете, как невеликодушный кавалер после первой ночи? — Третьякова подходит ближе. Сейчас казалось, что Лаура пять минут назад и Лаура сейчас — совершенно разные личности. Лукина молча подходит к двери, и уже на выходе метает нож в сердце Марии: — Мне жаль, что вы ошиблись в своих выводах. Я не заинтересована в подробной... Авантюре. Дверь захлопнулась, оставляя ошеломлённую Третьякову в молчаливом одиночестве комнаты. Всё внутри похолодело от ледяного голоса той, чьи губы ещё недавно дарили ей столько тепла. Она медленно опустилась на стул, тот самый, где сидела Лаура. Это все абсурд, несуразица и ложь. Не может человек, которому всё равно целовать так. С таким желанием и напором. Ложь. Она врёт самой себе и Марии заодно. Блондинка коснулась пальцами губ, которые всё ещё пылали от настойчивых губ директора, и сохраняли привкус её красной помады. И пускай мозг говорил одно, предоставляя чёткие и сухие факты здравомыслия, но сердце упорно доказывало: когда не любят — так не целуют. — Вы просто самая невероятная и харизматичная обманщица, которую я встречала, Лаура Альбертовна.