It's a brave new world

A warning to the people, the good and the evil Предупреждение: людям, хорошим и дурным, This is war Это — война To the soldier, the civilian, the martyr, the victim Солдатам, гражданским, мученикам и жертвам — This is war Это — война [0]

      В бункере тихо, и Дин встречает эту тишину чашкой кофе, едва разлепив ресницы после очередной полной черноты ночи. Иногда ему снится Ад, а иногда ему снится Чистилище. Снятся левиафаны с их мерзкими рожами, Сэм с красными дьявольскими глазами, собственные руки, вымазанные в крови по локоть — и это даже не речевой оборот. Снится смерть Чарли, ее рыжие волосы в грязно-белой ванне, желтоглазый уродец с гнилыми зубами, Чак и его противная усмешка. Снится грязная борода Метатрона, Кас, распыляющийся на сотни атомов, слезы Мэри, вихры Джека и перемазанные в маркере пальцы Кевина. Дин даже выявил некую последовательность — виски превращает его сны в кошмары о метке Каина, водка дарит счастливое пребывание в пыточной какой-нибудь твари, а абсент… Абсент заставляет Дина лишь наблюдать, и потому он не пьет его вовсе. Уж лучше спать на потных простынях, леденея от ужаса, чем раздирать глотку в кровь, выкрикивая имена близких — тех, что пытают у него на глазах, отрезая по кусочку измученного тела. Когда ему не снится ничего, — редкость, но случается, и никакой последовательности тут нет вовсе, — Дин, как и сейчас, пьет кофе. Кофе впитывается в кровь, которой в нем осталось не так много — как часто шутит Сэм, вместо нее у Дина виски. Дин в ответ хвастается, что у него алмазная печень, а потом блюет на заправке, засовывая в глотку два пальца, потому что от изжоги, сука, спасу нет. Пить он, правда, не прекращает — так проще думать и одновременно не думать, и, если уж совсем честно, Дин никогда не сможет объяснить это кому бы то ни было. Потому что нет такого человека, который бы понял это. Это не вопрос любви и привязанности, одобрения и заботы, — у него есть Сэм, парочка друзей, жизнь которых тоже не назовешь полной единорогов и сладкой ваты, но Дин знает, что его душа — разодранная, уродливая и темная, как трюм затонувшего корабля, никогда не будет открыта кому-то еще. Дин хлебнул дерьма в этой жизни. Во всех жизнях, если быть искренним. Дерьма было так много, что хватило бы на удобрения для нескольких штатов, и осознание того, что все это время дерьмо буквально запихивали ему в глотку для красочного сюжета, это самое дерьмо не разбавляло. Дина придумал сам Бог — большая честь, на самом деле, только толком эта честь ему сдалась. Остальная масса людей, не героев, не спасителей, не истинных сосудов, даже не охотников, живет свой серой жизнью, жалуясь на проблемы, который каждый из этих планктонов-переростков считает концом света. Дин эти концы света заедает картошкой фри. Настоящие концы света празднуются, как правило, у братских могил.

A warning to the prophet, Предупреждение — пророкам, The liar, the honest: Лжецам и честным: This is war. Это — война To the leader, the pariah, Лидерам, отверженным, The victor, the messiah: Победителям, мессиям: This is war. Это — война [0]

      Дин — легенда. Но истории настоящих легенд никогда не сходятся в предсказуемом скучном финале. И, что еще важнее, легендарные финалы не имеют приставки «счастливый». Это не нарисованные на экране красивым шрифтом буквы «хэппи энд», хэппи эндов не бывает, Дин знает это как дважды два. Наверное, это единственная тварь, мелькающая по телеку, на которую они никогда не натолкнутся в реальной жизни. Дин не уверен, что вытерпел бы знакомство. Чарли говорила, что Дин похож на ежа, выпускающего колючки каждый раз, когда кто-то пытается приблизиться. Та самая старая Чарли в цветных футболках и потертых джинсах зрила в корень. Колючки срослись с его кожей по всему периметру. Дин может сделать их почти незаметными, но они всегда там. Воспоминания тоже с ним, не только в кошмарах, правда, что радует. Воспоминания в ямочке Сэма на подбородке, в бардачке Детки и даже в шрамах (шрамы, они как колючки, невидимы, но есть). Чак может задирать нос сколько угодно — хрена с два эти воспоминания не принадлежат Дину по-настоящему. (Если честно, если бы не они, на его месте давно был бы труп с пулей в глотке). Попивая кофе, Дин думает, что это ожидаемо-глупо — то, что он до сих пор жив. Так нужно было по сюжету, пока он не вышел за пределы параграфа, взбесив автора и бросив тем самым свою биографию в топку. Он жив, он пьет кофе после сна без кошмаров, и это самая скучная глава, которую только можно представить. Несколько лет назад, после охоты, на которой количество призраков зашкаливало, а смысла было ровно ноль, у них случился разговор о смерти. В любой другой семье — момент серьезный и мрачный, но у них, увы, разговоры о скорейшей кончине шли вкупе с воскресным выездом на природу, алкоголем и парочкой ужасно несмешных шуток. — Эти призраки устроили охоту на… призраков, — бормотал Сэм, пялясь на бардачок. Его костюм федерала был потрепан, в волосах застряли листья, но бесценным было именно выражение его лица — беспомощное, как у ребенка. Дин бы ржал, если бы сам не пребывал в шоке (хотя шок — это не про Дина Винчестера, он просто был… удивлен). — Надо же как-то развлекаться, — усмехнулся он в ответ, — знаешь, Сэмми, в болезни и здравии… — Ой, замолкни, невеста, — огрызнулся Сэм, сцепив пальцы в замок и устраиваясь поудобнее на узком сидении Импалы. — Призрачная охота — это жутковато. — Я бы поучаствовал, — цокнул языком Дин, продолжая ухмыляться. — Представляешь, гнаться за кем-то, зная, что этот кто-то тебя не прихерачит. Сэм окинул его взглядом, так и говорящим — а когда это тебя, Дин, волновала безопасность на охоте? Дин дернул плечом. За себя он не переживал, ясен пень, а вот за придурка-брата… — Если нас и прихерачат, то не на такой идиотской охоте, — ответил Сэм. — После демонов, ангелов, Дьявола, Тьмы, черт возьми, у нас высокая планка. И я рассчитываю дотянуть до Бобби. Дин присвистнул. — Высокие стандарты, Сэмми! Для того, кто несколько раз уже помирал, так вообще! — Ну уж извини, — Сэм стянул галстук и бросил его на заднее сиденье. — Не все хотят принять участие в следующем сезоне призрачной охоты. — Они меня лично пригласили! — похвастался Дин. — А тебе даже не придется сжигать мои кости — череп, так и быть, завещаю Кроули, пополнит коллекцию предметов идеальных форм… Сэм поежился. — Это жутко, Дин. Нахера Кроули твой череп? — Вино будет пить. Водку. Джин. Ай, пофиг, — Дин махнул рукой. — Я буду на охоте ловить призрачных зайцев и сшибать шляпки дамочкам из эпохи колониализма. Сэм долго посмотрел на него, будто пытался уже сейчас вскрыть ему череп и понять, что творится в его голове. Сэм часто так делал — просто смотрел, и Дину от этого становилось не по себе. Они были разными, насколько это вообще возможно, будучи братьями, и были готовы на все друг ради друга, даже на смерть… Но Дин знал, что Сэмми не хочет умирать. Ради него — да, потому что так правильно, так нужно, только так и может быть, разве нет? Но умирать просто так, от какого-нибудь вшивого вампира или глухого вендиго… Дин был другим. Смерть износилась, стала пеплом на руках, который он стряхивал уже ставшим привычным жестом, смерть опостылела, смерть стала наркотиком. И с каждой дозой Дин думал, что это все, что от него, наконец, отстали, что он может спуститься в пустоту забытья и, о, как иронично, забыть все. Но он был нужен — брату, Касу… миру. Дин измотался и устал и хотел, чтобы все это закончилось. — Эй, Сэм, — хмыкнул он как ни в чем ни бывало, поняв, что молчание затянулось, и по-дурацки склонил голову набок, — а как стреляют призрачные пистолеты? Кофе не дает никакого эффекта. Дин считает клетки на своей рубашке и размышляет, можно ли на ней играть в шахматы. Он бы поиграл; шахматы — игра для стратегов, а он спланировал достаточно диверсий. Дин бы поиграл, будь на кону что-нибудь забавное — деньги скучны, женщины тоже, да и игры тоже скучны. Мать вашу, как же он устал. Усталость от жизни, усталость от смерти, — все одно и оседает порохом на губах. Дин смачивает порох слюной, облизываясь, смягчая трещинки и сухости, и втягивает его в себя, доверху забивая легкие. В порохе прорастает папоротник, тот самый, что они видели в Плохом месте, и Дин думает, что хорошо смотрелся бы в разрезе, как скелеты в тех учебниках Сэма по биологии. Дина, правда, препарировали бы достаточно долго, чтобы разрез вышел аккуратным. Чтобы ничего не вывалилось — ни предназначения, ни комплекса героя, ни даже, чтоб его, папоротника. Чак в его вчерашнем кошмаре долго смеялся, когда Дин за каким-то хером доказывал, что они с Сэмом — не его творение, а живые хомо сапиенсы, и что Дарвин был круче его в сто раз. Чак смеялся до слез, а потом вытер их мизинцем и ухмыльнулся: «В жизни человека истинны не его дела, а легенды, которые его окружают. Запомни, Дин, — никогда не следует разрушать легенды. Сквозь них можно разглядеть истинное лицо человека… и так уж вышло, что вы — моя легенда»[1]. Дин проснулся с жуткой головной болью и отправил сэмовскую книжку Оскара Уайльда в долгий полет. Плевать ему на легенды. Они не живут. Да и в любом случае, какое истинное лицо ему показать? Какое из тысяч этих самых истинных лиц? Не притворяйся, Чак, у тебя были предварительные наброски, а черновики хранятся на Венере. Кем же ты хочешь, чтобы я в итоге был? Клеточек на рубашке не так много, и Дин считает полоски. Это не так-то удобно, потому что он видит только переднюю часть, но ему хватает ровно до того момента, как в кухне появляется Сэм, на котором, кажется, точно такая же рубашка, только красная. Дин мигом сосредотачивается на ней — обзор лучше, полосок столько же. Герою скучно без сюжета — потому что вне него героя нет. Вне сюжета герои становятся обычными людьми, помирающими от скуки бытия лысыми обезьянами, и Дин думает, что в таком случае, ему надо в актеры. Проживать одну жизнь за другой, это он может, умеет, практикует. Тысячи лиц и сотни масок, маскарад Винчестеров: они были вампирами, агентами, демонами, психологами, ангелами, священниками… Дин умеет играть роли. И сейчас он вынужден играть лишь одну — себя самого. Это не так-то просто без написанного сценария. Дин считает полоски и верит, что скоро сойдет с ума. — Нашел дело, — газета плюхается перед ним с легким шелестом, и Сэм, держа в одной руке тарелку с мюсли, а в другой — стакан апельсинового сока, плюхается рядом. Дин переключается с полосок на рубашке на строчки в газете, отметив краем глаза, что Сэм выбрал разноцветные колечки, хотя и ныл постоянно, что в них сахара больше, чем хлопьев. В детстве здоровяка это не смущало, лопал руками прямо из картонной упаковки, еще и всухую. Лопал, смотрел мультики по телеку в мотеле и задавал бесконечное число вопросов. Дин сердился, но понарошку; на Сэма он не мог сердиться долго. Так, наверное, все старшие делают, но если младшие просят… Дин задается вопросом, как Сэм умудрился выучить слово «нет», раз уж Дин никогда его не использовал. Зато из Сэма к десяти годам оно поперло: хочешь бургер — «нет», давай научу пули делать — «нет», давай учебники сожжем во дворе — «нет». Сэм сучился с тех самых пор, пока не наступила кульминация, и они с Джоном, разругавшись в пух и прах, пошли по жизни разным дорогами… Которые, в итоге, все равно соединились в одну магистраль где-то в Канзасе. — Увлекательно, — бросает Дин, пробежавшись глазами по статье о самоубийстве молодой девушки, задушившей себя голыми руками. — Позавтракаем и поедем. Они не разговаривают… часто. На самом деле, к этому моменту оба знают друг друга настолько хорошо, что разговоры не являются необходимостью, скорее, неким бонусом. Над головой не висит неразрешенных кризисов — хватит с них этого, и они просто работают, как когда-то, до демонов и прочей библейской хуйни. Как обычные охотники. Кас был бы рад за них, Дин точно знает, но Каса тут нет, и радоваться некому. Поэтому Дин покрыт слизью и грязью и кровью чаще, чем успевает принять душ, ему хватает работы сполна, но прежнего удовлетворения она уже не приносит. Быть может, весь охотничий азарт был прописанной чертой его характера, Дин действительно не знает, а Чак, по слухам, вусмерть отравился в забегаловке Огайо. Некогда Бог и Создатель всего принял бесславный конец, и Дин, узнав об этом, не почувствовал ровным счетом ничего. Выдохся. Батарейки сели. Порой ему кажется, что чувства в нем просто умерли, а от души в итоге остались жалкие клочки, что отделяют монстра от человека. Дин знает, что Сэм знает. Сэм всегда знает.

It's the moment of truth and the moment to lie Это момент истины и момент лжи, The moment to live and the moment to die Момент, чтобы жить и момент, чтобы умереть, The moment to fight, the moment to fight, to fight, to fight, to fight Это момент для борьбы, момент для борьбы, для борьбы, для борьбы, для борьбы[0]

      Дин никогда раньше не относился так к смерти. После всего (ведьмы, ведьмы, ведьмы, парочка шрамов) они возвращаются в бункер, смотрят друг на друга и идут в душ. Выбираются на кухню с мокрыми волосами, достают охлажденное пиво и молча пьют, слушая тиканье часов. Лицо Сэма можно описать как «покой», а лежащая у него на коленях книга так и вопит о том, что его брат — задрот, и Дин никогда не устанет это ему повторять. Он был задротом и когда весил пятьдесят фунтов, эдакий тощий мальчишка с торчащими ребрами и задором в глазах, а теперь вымахал и задор поутих, будто на свечку капнули водой, но все эти мелкие детали, — педантичность, с которой Сэм не уголки страниц загибает, чтобы отметить, до какого момента дошел, а вкладывает лист из блокнота; максимум два пива в день, и то в нерабочий; запасная зубная щетка в всегда закинутым в Импалу рюкзаком, если придется бежать, — все это выдает в него того пацаненка, и у Дина дрожит сердце, когда он думает, что смог. Вырастил этого непоседу, который вовсе не делал собственное выживание простой задачей. Дин может гордится собой. И он гордится, правда, — первое важное поручение в жизни выполнено, папа, я Сэма спас. На руках из пожара вынес, как ты попросил. Сэму скоро сорок, папа. Я... справился? — Четверть шестого, — вслух отмечает Сэм. — Ты не пойдешь грабить студентов в бар? Или у бильярдного стола тебя уже называют по имени? — Обращаются «сэр» и никак иначе, — хмыкает Дин и делает глоток виски. (Да, сегодня он выбирает метку). А про себя думает — четверть шестого. Насмешка или нет, но Каса забрали у него в то же самое время. Дин не фанат Боуи, никогда не был, и люто ненавидит Бобби за песню, что вечно играла из его доисторического приемника [2]. Если бы он знал, что это такое предсказание, то лично бы вернулся в год, когда на этого ублюдка снизошло вдохновение и лишил бы человечество его таланта. Ничего, никто бы не умер. Ну, кроме, пожалуй, Дэвида Боуи. — Могу завтра поискать новое дело, — как бы между прочим бросает Сэм через несколько дней, когда коробок из-под пиццы в комнате Дина становится куда больше, чем книг, а у него, вообще-то, есть своя маленькая библиотека, в которой значится и Кинг, и Браун, и Лондон и даже (спасибо, Чарли) Толкиен. — Уже, — Дин кивает ему на открытую на ноутбуке вкладку. — Похоже на ругару. Нет, ему вовсе не скучно. Ругару — даже разнообразие какое-то, ни мстительных духов, ни демонов. Дину даже жалко, что они знают, что это такое, потому что порыться в материалах Просвещенных и убить таким образом время могло бы быть полезно. Когда всю жизнь борешься за жизнь, а потом эту жизнь бросают в тебя, как следует размахнувшись, ты получаешь по морде. Это синяки, которые не сходят очень-очень долго. У Дина теперь есть время подумать — вот и он думает, что Сэм потому и читает так много. Книги дают пищу для размышлений, увлекают, пускают в другие миры. В книгах переживаешь за героев и плачешь вместе с ними, и все эти драгоценные минуты и часы не думаешь о себе. Не думаешь о том, в какой точке времени и пространства находишься и что, к чертям собачьим, это все значит. Потому Дин и завел библиотеку, но бесконечное чтиво его доканывает. Где-то в середине пятой главы «Повелителя мух» (Дину все больше не нравится эта книга, но он читает, потому что Сэм порекомендовал) Дин приходит к выводу, что мертвых любить проще. И это лишь очередная ужасная правда, извращенный смысл которой понимают лишь те, кто действительно кого-то терял. Долгое время Дин думал, что прекрасно знает о любви к мертвым — после смерти отца горечь утраты жгла вены, а вся та злоба, которую Дин мастерски таскал в себе так долго, куда-то ушла. Он ведь злился — еще как злился, за постоянное молчание, перебрасывание проблем на них с Сэмом, еще совсем мелких, за якобы необходимую военную выучку. А с последним ударом отцовского сердца это все ушло, стало значимым, ценным, объяснимым. Потому что нельзя злиться на мертвых. Правило такое. А потом вернулась мама. Мама, которая сохранилась в памяти отпечатком солнечного света и сэндвичей с джемом и без корочки. Мама, которая теперь была моложе его самого. Мама — Мэри, охотница в первую очередь, и уже потом — мать. И светлое стало заполонять темное, черное, что-то, о чем Дин никому не говорил. Это была не злоба, нет, скорее уж бессильное отчаяние, когда бьешь киркой в бетонную стену, а она не поддается. Мэри укрылась от них за точно такой же стеной, и только тогда Дин осознал — да, мертвых любить проще. Выводы, сделанные в исследовании, как Дин слышал, нужно подтверждать на практике. Что же, утритесь, него есть еще пример. И это Кас. Тема, на которой неподъемным грузом лежит табу. Это то, о чем они не говорят, потому что Дин, если честно, устал выворачивать остатки души наизнанку. Ничего хорошего это не приносит. 5:15, ангелы ушли. Где-то смеется один великий певец. А Дину хочется закрыть уши руками и забиться под раковину в ожидании очередного кризиса, потому что он все-таки сошел с ума. Или он на грани, раз верит, что после всего у него действительно будет какое-то подобие жизни. Что же, Чак, тебе можно аплодировать стоя. Величайший хирург Млечного пути проделал невероятную работу — лоботомия без единого вскрытия. Чудеса, дамы и господа. Как только получилось? Он привык к кошмарам и даже классифицировал их в сэмовской манере, научился выбирать, в который провалиться, но после каждого сна он просыпается. И кошмар продолжается. И над ним уже нет контроля. Кошмар носит гордое название «нормальная жизнь», и Дин совершенно не понимает, как эту самую жизнь жить. Если бы у них случился откровенный, тот-самый-душевыворачивающий Разговор, Сэм бы непременно залез в интернет и нашел бы кучу заумненьких терминов: от «военного синдрома» и ПТСР до «наркотика войны» и «социальной дезадаптации». Мол, Дин, мы солдаты и мы только-только вернулись с войны, дай себе время. Вот, почитай, что люди пишут, давай Коулу позвоним… Дин искренне верил, что все эти вещи — правда. Кучу источников прочел. Отец растил их как солдат, солдатами они и выросли, и воевали всю сознательную жизнь, чего уж тут удивляться, что им время нужно? Но мертвые солдаты не возвращаются с боя. А Дин это умело практиковал, и, видимо, Смерть все-таки брала плату за пропуск обратно, просто молчала об этом. Хитрая манипулятивная тварь. Дин не возвращался с войны раньше, война жила в нем самом. Как там было?       «Братишка сказал мне 'убийца',       Папаша назвал ветераном..       Люди твердят: я стал другим,       Я болен и нет мне леченья,       Сам не пойму, кто я такой, -       Лишь там не терзали сомненья...» [3] О, Дин с усердием подошел к подбору литературы. Сэм бы гордился. Вот только Сэм знать не знал о том, что Дин, шутливо переругиваясь с тостером, в какой-то момент начал надеяться, что этот тостер за все хорошее его шарахнет. Ведь пуля в глотку — это несерьезно и безответственно, зато тостер… ну, у Дина бывали противники и страннее. Чак бы так гордился собой. Дин никогда не сказал бы этого вслух, но чертовый ублюдок своей второсортной писаниной давал ему цель в жизни и направлял. А без нее Дин был уже не мешком дерьма, спасающим мир, а просто мешком дерьма, что было… ну, дерьмово. Клетка, полоска, клетка. Наверное, есть причина, по которой редкий охотник переваливает за полтинник. На второй год без Чака Дин все еще продолжает пытаться — они едут на пляж и даже там умудряются вляпаться в охоту. На русалку. В то, что это красотки с грудями Афродиты Дин больше не верит, — не после того, как увидел хвост длиной в восемь футов, заканчивающийся щупальцем-жалом, и с пляжа они сваливают. Обратно в тихий и уютный бункер, который уже не давит на мозги так, как прежде. Дин знает, что Сэм знает, что с ним не все в порядке. Но Дин не сдается — эта игра в палочку-психологическую помощь-выручалочку ему даже нравится. Какой он старший брат, если не умеет держать мелкого подальше от своих заскоков? Правильно — никакой. Дин итак прекрасно знает, что брат из него так себе, особенно теперь, когда Сэма держит только страх за него, Дина. Что Дин сдастся, или, что еще хуже, все же слетит с катушек, надавливая на газ с мазохизмом, перерубив тормоза. Сэм хотел выйти из игры — весь этот подсчет линий и квадратиков ему незнаком, потому что Сэм, в отличие от Дина, куда более крепкий солдат. Дин — оловянный, игрушечный, фальшивая бравада на нарисованном лице, а Сэм — герой пьесы, единственный и неповторимый. Он не думает «я вернулся с войны», он думает «я вернулся», и это, чтоб его, большая разница. Так что Дин ждет, он, Дин Винчестер, имя которому — нетерпение, ждет. Потому что какая-то его часть знает, нет, уверена — он дождется. Не сегодня, наверное, даже не завтра, но его момент придет, и Дин получит подтверждение тому, что да, война выиграна. Даже внутри тебя, Дин. Война окончена. Спи. Солнце встает, но в бункере по-прежнему тихо. I do believe in the light, Да, я верю в свет — Raise your hands into the sky. Подними руки к небу. The fight is done, the war is won, Схватка окочена, война выиграна — Lift your hands toward the sun Подними руки к солнцу The war is won. Война выиграна. [0]