Аргумент системы

I

      — А мы туда высадимся? — спросил Нед, подняв забрало скафандра неуклюже большой, взрослой перчаткой, и отстегнулся от кресла, готовый прямо с места сорваться к челноку. — Ты говорила, там нашли органику! Там есть звери? Может, мы кого-то поймаем? Они едят нашу еду? Я буду делиться с ним из своей порции, честно!       Камилла закатила глаза и вздохнула: эту песню сын заводил всякий раз, стоило вынырнуть близ очередного мира в списке экспедиции. Конечно, в девять лет скучно на корабле без однокашников и даже без питомцев, а взрослые — так себе компания. На четвертом по счету мире попытки занять его учебой или просмотром фильмов из архива уже не срабатывали, и, Камилла предчувствовала, игры тоже скоро перестанут спасать.       — Вначале вспомни о технике безопасности, боец, — одернул сына Уилл Янсон, следя из кресла пилота за выполнением орбитального маневра, — Мы еще движемся, а команды вскакивать не поступало.       — Но после прыжка…       — Никаких «НО». И никаких телодвижений до выхода на стационарную орбиту, — пресек он и обратился к штурману, сидящему рядом:       — Росс, как наши дела? Брать повыше или спустимся на среднюю?       Тот задумчиво листал на планшете параметры нового мира.       — Челноки, конечно, удобнее гонять со средней… Бери пониже, если верить вводным отчетам — полетать нам все-таки придется. И впредь не оставляй незапароленных планшетов в кают-компании, — Герберт Росс говорил так, будто Нед не сидит за его спиной и не имеет привычки лезть в рабочие материалы, обнаружив лазейку.       — А если там теперь — серная кислота вместо озер? — подхватил Уилл. — Автоматика пролетала здесь пару лет тому, данные хорошо бы уточнить, а, Нед? Если мы попадем в электрический шторм? Или нас расплавит в жерле проснувшегося вулкана, или сожрут кремнеящеры, стоит только спрыгнуть с челнока? Человечина — невиданный деликатес, хрустеть будут с аппетитом…       — Алекс, что у нас по грунту? — штурман прерывал описание возможных ужасов неподготовленной высадки, обратившись к штатному геологу экспедиции. — Алексей Алексеевич, прием! Кэм, посмотри. Опять спит?       Камилла обернулась: откинув спинку кресла вопреки полетному регламенту и уронив голову на плечо, Алекс действительно спал и, возможно, проспал даже сам прыжок: от геологов во время полета требовалось не больше, чем от маленьких пассажиров.       И Нед, заметивший чужую вольность, снова не удержался:       — Хотя бы погулять, вы же обещали…       Неду казалось, «Дёйф-кен» будет висеть над планетой безмолвно и вечно. Из иллюминатора кают-компании он наблюдал за роем зондов, летящих к планете за свежими данными — черные точки на фоне серо-серебристого диска, блестящие габаритными огоньками, — и слушал ленивое и тихое обсуждение плана работ за большим столом. И пока шло перебрасывание голограммами, пока делались пометки в журналах, Нед с грустью и гордостью замечал, как папа с мамой переставали быть таковыми на некоторое время и становились «старшим пилотом и специалистом по экза-тер-ральным биомам соответствен-но» (он уже почти научился выговаривать это без запинок и не деля на слоги). Начался и закончился обед, и условный тихий час, когда взрослые играли в карты или читали запоздалые новости в сети, и вернулись зонды, и уже миновал ужин, после которого команда снова собралась за стол обсуждений — на этот раз со свежими данными…       Было ясно: это надолго. Над предыдущими двумя мирами они так и провисели несколько недель, и только мама с мистером Россом за штурвалом пару раз спускались на челноке в атмосферу, даже не садясь на поверхность, и привезли только воздух и какие-то ползучие капли в колбах, и даже челнок не загоняли в трюм, а стыковали снаружи и чистили потом целый день…       А планета за бортом сверкала, переливчато-серая, облачная и манящая, и Нед больше не мог спокойно на нее смотреть, пока остальные только и делают, что говорят. Он спустился в каюту, полистал учебник навигации — сухие цифры и схемы. Покосился на приставку, но не тронул ее. Вздохнув, он отправился бродить в трюм, где стояли два челнока и шеренга запечатанных ящиков с безопасными образцами, а сквозь окошко можно было заглянуть в закрытое хранилище, где держали образцы поинтереснее. С придыханием он постоял перед стойкой инструментов — разнокалиберными бурами, резцами, щипцами… И когда решил вернуться на верхнюю палубу, то еще из коридора услышал низкий и серьезный голос Алексея Алексеевича:       — Значит, завтра с утра.       Завтра.       Завтра!

II

      Море — бесконечно, и отважны те, кто не боится оторваться от берега и уйти в его соленую синь…       Ирма любила море. Было лето, и земной день был уже на излете, а бетонные корпуса реабилитационного Центра, разбросанные по прибрежным холмам, окрасились в рыжий и отбросили длинные, густые тени. Пока у подопечных был тихий час, Ирма пила чай под крышей беседки. Пахло травами, и ковыли золотисто-зеленым морем уходили к горизонту, и с моря веяло летней, душистой солью… Легко было забыть про высохшее дно и гнилые корабельные остовы — Арал восстановили одним из первых, и память о его смерти успела стереться из истории. Легко было забыть, что на территории получившегося заповедника открыли не турбазу, а режимный объект, и с этой задачей Ирма почти справилась. Почти — потому что очень скоро со стороны въездных ворот, из-за изгиба мощеной дорожки, показалась группа людей: трое взрослых и ребенок.       Маленькая фигурка выделялась белоснежным костюмом, и даже издалека казалось, что от нее веет прохладой, как от снежного наста. Рядом шел долговязый мужчина с короткой стрижкой и в летном комбинезоне, будто совсем недавно спустившийся с орбиты. Впереди и позади них шагали два сутулых санитара, которых Ирма успела запомнить в лицо, но не по имени. Процессия без единого слова проследовала мимо, к главному корпусу, за стеклянные двери фойе, к приемной стойке. Скоро человек в летном комбинезоне вышел наружу и, помявшись недолго, направился к беседке. Ирма разгладила складки белой робы на коленях.       Мужчина, поджарый и бледный, опустился на край скамьи. На его груди Ирма заметила шеврон флота Содружества и еще один, который опознала не сразу. Посетитель вздохнул, расстегнул ворот и потер лицо с явными следами недосыпа.       — Герберт Росс, — тихо представился он. — А вы… — он кивнул на бейдж, висевший у нее на груди. — Ирма Хейзе?       Она отпила из пиалы.       — Мне сказали, вы тут с детьми работаете… В смысле, даете предписания, назначаете курсы терапии, следите за динамикой… Вроде доктора, так?       — Доцент кафедры, младший научный сотрудник.       Он посмотрел ей в глаза — недоверчиво, сжав зубы, как часто смотрят на врачей отцы пациентов. Вздохнул.       — Я отсюда на Байконур и в рейс, на полгода. Вы… Вы осторожно с ним.       Дальнейшие расспросы не имели особого смысла до ознакомления с документами, а их, Ирма узнала позже, оказалось исчезающе мало. Обычно к восьми годам пациенты Центра собирали внушительные тома историй болезни: перинатологи передавали эстафету неонатологам, те — педиатрам, коррекционным психологам и тьюторам-когнитивистам; файлы пухли от гиперссылок на десятки анализов и генных расшифровок, апробаций моделей сопровождения…       — Сын? — робко поинтересовалась Ирма.       Герберт покачал головой, глядя на дощатый пол.       — Сирота.       Читая позже электронную карточку, загруженную на приемный терминал, Ирма не нашла ни одного привычного слова: ни мутизма, ни стереотипии, ни аффективных реакций, ни аутоагрессии… До поступления в Центр пациент был обычным мальчиком, в развитии даже опережавшим сверстников (другого в семье ученых и не ожидалось), а из записей в больничной карте нашлись только заметки о паре простуд, перенесенных без осложнений, и расширенном наборе прививок, который обычно ставили перед первым вылетом дальше орбиты. Космос он увидел рано: специалистам Содружества иногда разрешалось брать с собой детей, если оба родителя оказывались в одной вахте.       История болезни начиналась с поступления в карантин орбитального хаба, три месяца назад.       Бледный, почти белый в свете ламп, почти слившийся со своим карантинным костюмом, маленький пациент Ирмы Хейзе сидел в кресле приемного покоя неподвижно, как фарфоровая статуэтка. Мимо проходили другие дети, кого-то вели под руку кураторы, в коридоре кто-то гневно вскрикнул. Дежурная сестра за стойкой оформляла новую карточку и ждала, пока из хозяйственной части пациенту принесут постель и одежду, а Ирма все листала тощее личное дело, остывая после степного зноя в наэлектризованной прохладе фойе. И когда она наконец закрыла файл, мальчик шевельнулся: поднял взгляд, как показалось — на нее. Но глаза его, синие-синие, смотрели куда-то очень далеко, вверх и за спину, будто все еще видели блеск звезд сквозь толщу стен и воздух атмосферы.       Взгляд этот запечатался на его лице и за все последующие годы изменил выражение лишь однажды.       Ирма вспомнила: вторым шевроном на груди Герберта Росса был знак корпуса глубокой космической разведки. Ирма слышала: родители Неда Янсона (так звали пациента) погибли полгода тому в последнем рейсе корабля «Дёйф-кен», где Герберт Росс числился штурманом; официальной причиной смерти обоих назвали остановку сердца. После инцидента планету Тертана бессрочно определили в черную полетную зону.       Ирма нахмурилась и ушла в ординаторскую.

III

      Герберт Росс, штурман и резервный пилот корабля, служил на флоте уже восьмой год и давно не считал налетанных парсеков. Он знал наизусть почти все необходимые регламенты и мог без запинки объяснить, какие пункты и как следует выполнять, какие можно вспоминать ситуативно, а про какие и вовсе забыть до поры. И Герберт Росс знал лучше всех: первый пилот не должен покидать корабль без крайней на то необходимости. Об этом он и сказал Уиллу, когда тот влез в скафандр для высадки и уже схватился за шлем, когда Камилла и Нед уже сидели в спусковом челноке и ждали обещанной эскурсии.       Сказал — почти прошипел.       — Ты же сам там был, — парировал Уилл сквозь зубы, — и ты видел: в зоне спокойно, погода летная. Что нам сделает трава, Герберт? Я тоже хочу проветриться, размяться. Третья вахта подряд — а я все на палубе… Подышу небом, разомнусь. Часто ли нам попадались планеты с воздухом, а?       Под сиденьем у Камиллы лежал бокс для сбора образцов — Росс сделал вид, что не заметил. Как и неделю назад, после второй вылазки, когда Камилла перед сном начала пререкаться с Алексом в кают-компании, а Росс невольно подслушал их разговор, но не посчитал нужным вмешаться.       Предметом спора были даже не обнаруженные на поверхности вулканические купола, больше напоминающие своды театров с естественной арматурой металлических жил. И даже не биом, состоящий на верхнем уровне, по сути, из двух видов флоры: одна — под куполами, а другая — на всей остальной поверхности и даже на прибрежном шельфе.       Предмет спора Камилла случайно нашла, от скуки подняв голову к своду купола, пока Алекс брал образцы грунта неподалеку: кокон, почти бутон, сплетенный из толстых стеблей, ДНК которых не отличалось от ДНК травы под ним, как показали тесты на месте; трава, которая истлевала в пробирке за пару минут, стоило отделить ее от почвы; и неизвестная дохлая тварь, запертая в этом коконе, обнаруженная ультразвуковым сканером.       — Реликт… — задумчиво и восхищенно проговорила Камилла. — Нам надо забрать его с собой или хотя бы взять пробы тканей для анализа. У меня есть оборудование третьей ступени защиты на такой случай.       Алекс отрицательно покачал головой.       — Но ведь здесь нет никакой другой фауны, даже останков в геологических пластах!       — В этом и проблема, Кэм. Мы не знаем, кто он и откуда взялся.       — И не узнаем, если не возьмем пробы! Ты же ученый, Алекс, ты должен понять! Он же давно мертвый, а я все запечатаю…       Алекс тяжело вздохнул, помолчал некоторое время.       — Хорошо, — наконец произнес он. — Можешь просвечивать его чем угодно, но не трогать. Я, как глава этой экспедиции, запрещаю тебе любые контактные действия с обнаруженным реликтом, и нарушение этого приказа я занесу в рапорт. Если в Институте решат все-таки его прочитать, для тебя, как для ученого, этот полет станет последним, а спасет тебя только по-настоящему Великое Открытие. Все еще хочешь поставить all in?       Остаток вечера Камилла молчала, и половину следующего дня — тоже. Проходя мимо за завтраком, Росс заметил на ее планшете трехмерную модель реликта: скрученную мумию с четырьмя узловатыми конечностями и вытянутым черепом, обвитую плетью хвоста.       Усевшись за навигационным пультом, Герберт Росс отследил путь отделившегося от «Дёйф-кена» челнока до самой посадки и даже вздохнул с облегчением, когда тот сел в паре сотен километров от спорного объекта исследования. В то, что Камилла оставила идею выпотрошить находку, верилось с трудом — как и в то, что Уилл допустил бы такое и взял бы сына на подобное мероприятие. Еще некоторое время Росс наблюдал за перемещением по поверхности планеты трех светящихся точек, скользящих в ритме шага вдоль берега, и почти успокоился: закаты на Тетране были красивым зрелищем и хорошим временем для прогулок.       Но скоро точки замерли, а на вызов с корабля несколько раз не поступило ответа. Росс отправил к поверхности управляемый беспилотник.       Посадочный модуль он нашел почти сразу: тот стоял открытым, без мобильных скутеров на борту. На месте, откуда шли сигналы группы высадки, камера обнаружила только запаянный пакет в расселине камней — с маяками, как подтвердилось потом. И тогда Росс тронул рычаг управления и повел зонд в единственное место, координаты которого были отдельно обозначены в записях Камиллы.       Местное солнце уже коснулось горизонта, холодное и почти багровое в атмосферной толще. Его косые лучи проливались под выщербленное основание вулканического пузыря, дробились о металлические колонны — застывшие жилы, блестящие красным, силились ползти вверх, под свод, но угол падения не позволял. Солнечный свет под купол не проникал никогда и высвечивал только сероватую траву у его основания.       В тот вечер трава под куполом пожухла и к прилету Алекса почти истлела. На траве были трое: взрослые — тела лежали на боку; мальчик — сидящий в центре круга, задрав голову вверх и приоткрыв рот. Шлем скафандра лежал у него на коленях.       Кокон раскрылся. Мумифицированное тело, вросшее в окружающие растительные ткани, марионеткой свешивалось из него.

IV

      Нед не спал: это быстро выяснилось, стоило Ирме однажды промотать записи камер наблюдения, установленных в палате. Ночь за ночью Нед лежал с открытыми глазами и смотрел в потолок, а когда звенел будильник и няня приходила звать к завтраку — молча садился на постели. День за днем его отводили в уборную, умывали и переодевали; его вели в столовую, где кормили; он не сопротивлялся.       Нед не спал, но мозг его пульсировал в тета-ритме, как в прибое далекого моря. Днем и ночью, без перерыва. За неделю пристального изучения Ирма сменила три сканера и заподозрила бы брак целой партии, если бы у остальных пациентов показатели не укладывались в коридор ожидаемых. У остальных — но не у Неда.       До поры Нед не говорил: изо рта его в первый год не вылетело ни звука, хотя до полета на «Дёйф-кене» проблем с речью не наблюдалось. Он распознавал речь и понимал, что от него хотят, послушно выполнял даже сложные упражнения. Сначала — с трудом, затем — все более точно, а через полтора года — вообще не допуская ошибок в учебных задачах.       Произносить короткие фразы он стал только на третьем году жизни в Центре, и первым словом его было «Ир-ма» — он прочитал имя с бейджа своего врача. Прочитал — и едва заметно улыбнулся, глядя сквозь невидящим взором. Через полгода он уже мог односложно ответить на вопросы, а через год — составить фразу. Все остальное время — молчал и ни разу не заговаривал первым.       Нед не видел: по крайней мере, так считала аппаратура, не находящая кортикального ответа на визуальные сигналы, и вместе с тем — в зрительной коре постоянно фиксировалась активность. В бесконечно спящем мозге никогда не спящего пациента. Под беззвучное обсуждение в его речевых центрах, если, конечно, верить аппаратуре.       Герберт Росс, вернувший корабль из серого космоса, мог не знать правды. Алексей Митин, забравший тела Уильяма и Камиллы на борт и всю обратную дорогу продержавший Неда запертым в медблоке, мог не понимать правды. Кроме аппаратуры, Ирме верить было некому, но ни одна проба так и не нашла органической причины аномалий: тело Неда для всех приборов и анализов оставалось телом обычного подростка. Привычные методы исследований вели в тупик.       Летним утром пятого года содержания в Центре, перед переводом в Москву, Ирма встала до рассвета и увела Неда — на прогулку: сквозь розарий, выращенный пациентами в западной части территории Центра, к берегу моря. По-подростковому угловатый, успевший обогнать Ирму ростом, он двигался следом тихо и плавно и присутствие выдавал только шорохом интернатовской робы.       Море было как зеркало, и розоватое небо отражалось в нем, и ковыли вокруг стояли душистые, серебристо-голубые, влажные от росы. Ирма вышла на пляж и села на белый и прохладный песок, и Нед сел перед ней, точно повторив ее позу.       — Я должна тебе сказать, что совершила ошибку, — начала она неуверенно. — Нет, ты не вспоминаешь утерянные навыки, и никакой травмы у тебя нет. Скажи я такое кому-то вслух — меня бы тут же выперли из Института, так что пусть это останется нашим с тобой секретом.       Нед слушал, слепо глядя перед собой, но Ирма уловила секундный всплеск напряжения в его теле, и уверенности прибавилось.       — Все это время ты учишься: двигаться, говорить, читать… Приспосабливаешься к окружению, мимикрируешь. Ждешь импульса — и выдаешь условно верную реакцию, но не более, потому что собственных мотивов провоцировать дополнительный контакт у тебя нет. Ты и так находишься в комфортной среде обитания, тратить ресурс на лишние действия — не эффективно. А ты, Нед, очень эффективное существо. Очень. Эффективная. Система.       Ирма приблизилась к его лицу на расстояние, когда шепот физически ощутим кожей:       — А ведь все это время мы исходили из того, что ты — человек… Но ты — китайская комната, ты — мельница Лейбница, запершая внутри маленького мальчика. Сколько бы я отдала, чтобы докопаться до правды, узнать, что ты такое и откуда пришел… — проговорила Ирма нежно, глядя в пустые и льдистые глаза. — Но ты не позволишь, я знаю.       Через четыре года Ирма Хейзе, успешно защитившая докторскую, доцент кафедры когнитивистики МНИИ и старший научный сотрудник, купила билет на самолет и к вечеру того же дня прибыла в крошечный аэропорт Айтеке Би. Она торопилась: быстро нашла забронированный накануне гравикар, лично села за руль и отправилась по степи на север, по шоссе Е38, с которого и свернула к Центру на непримечательном указателе.       За полчаса до конца тихого часа, когда пациенты еще дремали в палатах, она прошла по коридору второго этажа к двери с номером 8, поправляя накинутый на плечи белый халат.       Вещи Нед уже упаковал в дорожную сумку и сидел в кресле перед панорамным окном — готовый к выписке, одетый в гражданское и по виду неотличимый от любого другого молодого парня на улицах городов. Ирма зашла в палату без стука, но тихо, и приблизилась к своему давнему пациенту. Она уже собиралась заговорить, но вдруг услышала:       — Мы скучали по вам, доктор Хейзе, — голос Неда звучал по-взрослому осевшим, и когда Нед обернулся, впервые его взгляд сфокусировался на лице собеседника четко и однозначно — даже потеплел, оставив звезды — космосу, прекратив свое слепое и многолетнее наблюдение за ними.       — Там, куда мы улетим, вы будете нам сниться…

V

      Он помнил, как был маленьким и подвижным, теплым и шумным — суетился, тратил много энергии, непозволительно много. Как видел мир в физическом абрисе материальных линий, волн, свернутых и уплотненных до грубого физического контура. Он набирал воздух в тело и выпускал его, придавая форму сокращениями горла, и звуки имели смысл — для других, таких же, как он.       Он помнил, как был подвижным и холодным, хищным — суетился, тратил много энергии на охоту и видел мир в цветных пятнах теплового рисунка, изменчивых и текучих. Он выслеживал самые теплые, самые вкусные создания — и раздирал их кожу, и упивался соком, и надолго успокаивался в блаженстве, наполняя свою плоть чужой.       Он помнил многие жизни, и каждая из них накладывалась на предыдущую, и где была первая — он уже не мог отыскать, и с чего все начиналось, и когда все началось. И это не было важно, потому что главное — он знал, чем все продолжится.       Он видел их тела и тепло их тел, их кости под кожей и узоры мыслительных процессов. Он видел их так глубоко и точно, как ни одно другое живое существо, ни одно созданное вручную устройство. С грустью он наблюдал, какие грубые приспособления они пытаются использовать, чтобы скомпенсировать природную слепоту, ограниченность малым спектром доступного — и с восхищением за тем, какие интуитивные выводы делают из крупиц полученной информации, и даже передают ее друг другу через вибрации воздуха, знаками на поверхностях…       Ир-ма. Он выучил ее имя первым, прочитал с таблички на груди и произнес, пробуя собственный голос. Она первая догадалась, кто он такой, первая — и единственная. В день, когда она об этом сказала, он пожалел, что уже выбрал тело для следующей фазы. Хорошее тело, сильное, но о нем они не будут заботиться так, как о формах детенышей… Но он все-таки захотел другое. Или ее захотел носитель? С его физиологией приходилось считаться — до определенной степени. Иногда, незаметно для других, давать волю его рукам, чтобы потом было легче контролировать и вести.       Он рос, наслаждаясь солнцем мира, не виденного ранее, его пищей и водой, общаясь с шумными существами, его населявшими, и в этой фазе звуки доносились до него только через отдельные канальцы в верхней части тела, а не через всю поверхность планеты — иначе он бы потерял себя в окружающем шуме и больше бы не нашел. Он учился говорить на их языке, или, вернее, реагировать так, чтобы получать одобрение: они подсовывали ему простенькие задачки, однажды разгадав логику которых, он более не ошибался. Довольно быстро он понял, что если выполнять указания, его будут снабжать ресурсами и держать в лучших условиях для роста. А затем, стоит телу развиться достаточно — ему сменят ареал.       Новым местом обитания стал транспортный корабль, одно из тех устройств, которые он видел бессчетное количество раз, в сравнении с прежними — сработанный примитивно и медленно. Но и этого было достаточно для поисков нового дома, оставалось только ждать и слушать. Он слушал: выполнив доставку в очередную колонию, лежа на нагретом солнцем корпусе погрузчика. Слушал мир, напитывал энергией собственное тело, слушал окружающих существ и небо над головой. Он ждал.       Это случилось внезапно: он не сразу заметил блаженный ритм, совпадавший с его собственным до степени угасания резонанса, до степени тишины. Но когда окружающие звуки отошли на второй план, будто скрывшись за мутной завесой, он, ведомый ритмом, выскользнул из обитаемого периметра базы и пошел вперед, к горизонту, туда, куда вел его внутренний компас. В проблеске реликтового сознания он вспомнил, что по снаряжению его могут найти, и сбросил форменный комбинезон с маяком где-то по дороге, и шел после этого еще много ночей, днем падая спать посреди высокой и мягкой травы. Он шел, пока не приблизился к соленому берегу, к воде и высоким скалам, и не скользнул в щель между камней, как делали маленькие ящерки на далекой планете, где рос. И там, под толстым слоем породы, под близким к идеальной сфере сводом, он упал на колени.       Прибой забивал в грот с гулким рокотом, чавкающим звуком, и когда волны отступали и вместо воды под своды лился свет, было заметно, что в породе блестят самородные металлические жилы: золотистые, ржавые, рисунком они покрывали своды, как мозаика — храмовый купол. Тело, стоящее на коленях под его центром, изнуренное днями пути, выгнулось дугой, расправив плечи, раскинув руки и выпуская из груди Ростки — энергию, свивавшуюся в твердые лианы, — и они устремились вверх, жадно цепляясь за холодную породу. Они подняли за собой изношенный кокон, сворачивая его в позу, память о которой хранилась в нем с самого рождения, оплетая с нерастраченной ранее нежностью и фиксируя на самом верху. Точка роста. Точка, в которой он снова превращался в себя, на долгое, долгое время, пока разумный голос не потревожит его сон и не попросит раскрыться, опускаясь семенем в молодую почву…       Сон, в котором женщина улыбается ему в свете сотен увиденных солнц, улыбается бликам неземного света, льющимся из его памяти. Хрупкая, тонкая.       Проблеск разума.       Вздох энергии.